Д.С. Саркисов. Очерки истории общей патологии. Глава 5

Глава 5

НЕКОТОРЫЕ  ЧЕРТЫ  ТВОРЧЕСКОГО  ПРОЦЕССА  В БИОЛОГИИ  И  МЕДИЦИНЕ
 
Как движется исследовательская мысль к своей конечной цели — получению точных сведений о работе отдельных частей организма и его жизнедеятельности как целостной системы? Если этот вопрос и не является, особенно в последние годы, предметом широких дискуссий, специально посвященных ему монографических исследований и даже отдельных статей, то это не значит, что он не привлекает к себе внимания. Напротив, как раньше, так и теперь, научная, научно-популярная и мемуарная литература содержит большое количество фактических данных, замечаний, воспоминаний и некоторых общих соображений, касающихся различных сторон этого вопроса. Эти отрывочные сведения проливают свет на историю зарождения идей, рассказывают о длительных и извилистых путях, которыми шла их разработка, рисуют творческие портреты выдающихся естествоиспытателей, дают материалы для понимания психологии научной деятельности, словом, охватывают широкий круг вопросов, не только чрезвычайно интересных и увлекательных самих по себе, но и крайне {важных для понимания тех непреходящих движущих сил, которые до сих пор лежали в основе развития биологии и медицины, определяют их развитие сейчас, будут определять и в дальнейшем.
Пока трудно представить эту проблему в систематическом и достаточно подробном изложении: на современном этапе ее разработки речь идет еще только об определении круга входящих в нее вопросов, накоплении фактических данных по каждому из них и о формулировании по мере возможности первых, самых ориентировочных, выводов. Именно под этим углом зрения и следует рассматривать содержание настоящей главы: это не более чем набросок, сделанный автором по материалам, которые ему удалось собрать и на основании которых он счел возможным сделать некоторые предварительные заключения.
Рассмотрение различных проблем биологии и медицины в их историческом развитии говорит о том, что при всем разнообразии этих проблем разработка каждой из них шла одним из следующих основных путей.
Первый путь — это как бы прямолинейное приближение к истине, заключающееся в том, что накапливаемые фактические данные периодически сводились в заключения, последовательно и неуклонно развивающие друг друга и передающиеся от ученого к ученому наподобие эстафеты. Она обычно длилась многие десятилетия, соседние участники ее нередко жили и работали в разное время, но всех их связывала четко уловимая нить идейной преемственности. Примером такого поступательного движения исследовательской мысли является история разработки патогенеза сахарного диабета, представляющая собой логически связанные в одну цепь успехи, достигнутые в разное время разными учеными: открытие островкового аппарата поджелудочной железы -установление внутрисекреторной функции этого аппарата — выяснение связи этой функции с обменом углеводов- разработка метода получения чистого инсулина из поджелудочной железы телят — создание синтетического инсулина. Прохождение всех этих этапов длилось почти столетие.
Одним из наиболее ярких примеров прямолинейного движения исследовательской мысли является учение о ядре клетки: почти с самого начала его обнаружения, когда еще ничего не было известно о функции этого образования, и до исследований наших дней, осветивших сложнейшие механизмы его работы, практически все авторы на протяжении этих более 200 лет не сомневались в том, что ядру принадлежит определяющая роль в жизнедеятельности клетки.
Важный принцип работы живых систем — принцип перемежающейся функциональной активности одноименных структур, т. е. попеременного, ритмичного, а не одновременного их участия в работе того или иного органа, становился все более очевидным по мере успехов физиологии и морфологии за последние 60-70 лет. Вначале этот принцип был выведен для тканевых образований, в частности для отдельных нефронов, ацинусов легких, капиллярной сети данной области и т. д. В дальнейшем была установлена его справедливость для отдельных клеток (одна клетка работает, другая «отдыхает») и, наконец, сейчас в связи с развитием электронно-микроскопической радиоавтографии принцип перемежающейся функциональной активности получил реализацию на внутриклеточном, надмолекулярном уровне (одна из одноименных ультраструктур, например митохондрий, работает, другая «отдыхает» и даже в каждой ультраструктуре одна из ее субъединиц функционирует, другая находится в состоянии покоя) и принял, таким образом, характер общебиологической закономерности, справедливой для всех уровней организации.
Уже в конце прошлого века для патологов было ясно, что регенеративный процесс, т. е. обновление структур, непрерывно протекает не только на тех уровнях организации, которые в то время были доступны наблюдению — органном, тканевом и клеточном, но и на более глубоком, внутриклеточном, лежащем вне пределов досягаемости светового микроскопа. С. М. Лукьянов (1890) одну из своих лекций так и озаглавил «Регенерация клетки». Вместе с тем он подчеркивал, что для эффективной разработки проблемы внутриклеточной регенерации необходимы более совершенные и тонкие методы исследования, чем те, которые находились в то время в их распоряжении. Спустя 50—60 лет в связи с появлением электронной микроскопии и интенсивной разработкой конкретных проявлений и общих закономерностей внутриклеточной регенерации отмеченная точка зрения авторов прошлых лет получила полное подтверждение и развитие, что и обусловило дальнейший существенный прогресс в представлениях о формах и диапазоне регенераторной реакции у млекопитающих. Сегодня проблема регенерации интенсивно разрабатывается уже на всех уровнях организации— органном (тканевом), клеточном, субклеточном (органоидном), молекулярном (регенерация структуры ДНК после повреждения отдельных ее звеньев).
Более или менее строгое прямолинейное движение к цели характерно и для научных исследований в области многих инфекционных болезней. Они в принципе развертывались по следующей схеме: оформление клинико-анатомической картины болезни (нозологической единицы) — открытие возбудителя-выделение его в виде чистой культуры и воспроизведение с его помощью патологического процесса у животного-создание антитоксических и антимикробных сывороток, антибактериальных препаратов и т. д.
Намечается достаточно четкая трехэтапная эволюция учения о раневом процессе: вначале невооруженным глазом была выяснена общая картина заживления раны, затем с помощью светового микроскопа были установлены клеточные элементы, участвующие в этом процессе, определена, в основных чертах, роль каждого из них и стадийность процесса в целом и, наконец, в настоящее время интенсивно изучаются сложные и разнообразные функции этих клеток, оказавшихся по существу одноклеточными железами, секретирующими ряд биологически активных веществ и во многом определяющими динамику и фазность раневого процесса.
В вышеприведенных примерах познание биологического явления, растягивающееся нередко на десятилетия, напоминает постепенное развертывание свитка с текстом, каждая новая часть которого способствует неуклонному проникновению в сущность исследуемого процесса.
Ко второму пути движения исследовательской мысли относится такой его вариант, когда две взаимоисключающие точки зрения разрабатываются параллельно, причем финал этой разработки состоит в том, что одна из них превосходит другую, полностью отрицая ее как ошибочную. Так, например, случилось с теорией происхождения клеток. Творец клеточной теории Т. Шванн, как известно, считал, что новые клетки появляются путем их формирования из неклеточного вещества, так называемой бластемы (теория «свободного образования клеток»). Дискуссия на эту тему вскоре закончилась победой противоположной точки зрения, исходящей из положения «клетка только из подобной ей же клетки». Уже в 1858 г. Р. Вирхов, подводя итоги этой дискуссии, писал, что теория свободного образования клеток практически полностью оставлена вследствие того, что она «не может представить ни одного факта в ручательство своей верности». Попытка О. Б. Лепешинской спустя более чем столетие «реанимировать» точку зрения Т. Шванна, как известно, потерпела неудачу.
Идея существования единой стволовой клетки для кроветворной системы была выдвинута А. А. Максимовым в начале нашего века. В дальнейшем на протяжении десятков лет эта точка зрения конкурировала с иной, а именно допускающей для кроветворной системы несколько родоначальных клеточных элементов, и только в 60-х годах с помощью новейших точных методов исследования была, по-видимому, уже окончательно доказана справедливость унитарной теории кроветворения А. А. Максимова.
Наконец, в движении исследовательской мысли наблюдается и такой вариант, когда по истечении некоторого времени возвращаются к ранее отвергнутому решению на основе его синтеза с тем, которым оно было отвергнуто как представляющимся сначала более правильным, но в свою очередь оказавшимся в той или иной мере поколебленным, т. е. речь идет об окончательном выяснении вопроса на основе органического объединения двух, ранее казавшихся взаимоисключающими, вариантов его решения. Вот несколько примеров этого.
Теория индивидуального развития, именуемая преформизмом, предполагала, как известно, что в яйце в миниатюре заложены все части организма и формирование последнего заключается в постепенном развертывании этих частей в органы и системы, т. е. каждая ткань, орган, система взрослого организма, согласно этой теории, имеют как бы свою проекцию, свой прототип в незримо малых частицах яйца. Один из основоположников теории преформизма Боннэ считал, что «яйцо только кажется простым, в действительности же оно почти столь же сложно, как и развившееся из него животное; соответственно этому он полагал, что последнее не образуется вновь, но только развертывается, т. е. имеющиеся зачатки обнаруживаются, становятся видимыми» [Вейсман А., 1905].
Теория индивидуального развития, именуемая преформизмом, той К. Ф. Вольфом теорией эпигенеза, в основу которой было положено представление о том, что яйцо не содержит реформированных частей организма и что последние возникают и развиваются на основе многочисленных последовательных преобразований и новообразований.
Можем ли мы в настоящее время решительно придерживаться одной из этих точек зрения, в частности, казавшегося победившим эпигенеза и столь же решительно отвергать его альтернативу — преформизм? По-видимому, учитывая, с одной стороны, результаты многолетних эмбриологических исследований, ясно показавших всю бесконечную сложность процесса развития и влияние на него факторов окружающей среды, а с другой — принимая во внимание данные современной молекулярной биологии о генетической предопределенности почти всех частей и признаков взрослого организма, правильнее было бы рассматривать обе упомянутые теории в их диалектическом единстве, т. е. и как преформизм (генное представительство частей и признаков), и как эпигенез (сложнейший процесс развития этих частей и признаков под корригирующим влиянием окружающей среды) одновременно. Действительно, В. К. Линдеман еще в 1910 г. писал о том, что «ни крайние преформистские, ни крайние эпигенетические теории не в силах объяснить всех явлений изменчивости и наследственности». Несколько позже Э. Вильсон (1927) так излагал историю этого вопроса: «В XVII веке существовало курьезное мнение, что зародыш заложен уже с самого начала, предобразован внутри яйца и должен лишь развернуться во время своего развития; и, начиная с этой фантазии, росли наиболее странные противоречия в истории современной науки. В XVIII веке она опровергнута наблюдениями Каспара Фридриха Вольфа, который нанес решительный удар учению преформации в первоначальной ее форме. Современные исследования, тем не менее, одели это мнение в новый костюм в виде представления о прелокализации в яйце. Зародыш, как говорят, уже имеется в яйце налицо, правда, не в завершенной форме, но как бы заложен там „вчерне" в протоплазме, так что развитию остается только наложить на него окончательные очертания. Это представление сложилось из известных, совершенно определенных фактов, материал для которых дали экспериментальная эмбриология, цитология и генетика».
С древнейших времен шел спор между врачами, полагающими, что основа болезней человека заключается в изменениях жидких частей организма (гуморальная патология, зачатки которой встречаем у Гиппократа), и теми, которые считали главной причиной патологических процессов изменения не жидких, а твердых частей тела (солидарная патология школы методиков). На протяжении столетий господствующее положение занимала то одна, то другая концепция [Гартман Ф. К., 1825]. Особенно памятной оказалась смена точек зрения, происшедшая в середине прошлого века, когда солидарная патология Р. Вирхова, именуемая «целлюлярной» и рассматривающая в качестве основы болезней человека изменения клеток, казалось, окончательно победила гуморальную патологию К. Рокитанского, согласно которой болезни возникают в результате нарушения «соков» организма. Эта победа, в свое время, безусловно, прогрессивная, длительное время рассматривалась как отрицание учения К. Рокитанского учением Р. Вирхова. Однако и сегодня таким же образом оценивать взаимоотношение этих двух общепатологических концепций было бы ошибочным: общий ход развития науки все более диктует необходимость рассмотрения изменений клеток и жидкостей организма (кровь, лимфа, гормоны) в их неразрывном единстве, в постоянном взаимодействии, т. е. говорит о том, что в основу современной теории патологии должен быть положен органический синтез двух упомянутых направлений, долгое время считавшихся исключающими друг друга. Сегодня можно говорить о возрождении некоторых идей К. Рокитанского, забытых в свое время ввиду отсутствия методических возможностей для их реализации. Так, например, он считал исследование состава трупной крови важным подспорьем в расшифровке механизмов патологических процессов и анализе причин смерти, но подходил к решению этой задачи с помощью примитивных методов того времени и столь же примитивных представлений о составе крови и его изменениях. А сегодня нет необходимости говорить о том большом значении, которое имеют современные биохимические исследования не только для диагностики болезней и контроля лечения (клиническая биохимия), но и для решения многих вопросов танатогенеза [Пермяков Н. К. и др., 1973].
Сам Р. Вирхов (1855) предвидел неизбежность синтеза гуморальной и солидарной патологии: «патология прошедшего периода (гуморальная — прим. автора) вовсе не подлежит так забвению, как это думают некоторые беспечные люди, а современная патология (т. е. солидарная, целлюлярная — прим. автора) не так совершенна, что можно прекратить думать о патологии будущего. Я боролся и, как мне кажется, не безрезультатно с гуморальной патологией последних лет и старался реабилитировать столь посрамленную в свое время солидарную патологию, но не для того, чтобы вновь создать солидарную патологию и окончательно уничтожить гуморальную, а для того, чтобы обе — и солидарную, и гуморальную патологию — слить в одну, эмпирически построенную целлюлярную патологию. Так может быть создана истинная научная и практически необходимая патология; я уверен, что только такой будет патология будущего». Он писал, что «по моим понятиям, оба эти учения односторонни — не говорю ложны, ибо ложны они только вследствие своей исключительности; каждая из них требует до известной степени ограничения». Аналогичным образом оценивал соотношение солидарной и гуморальной патологии А. И. Полунин (1856): «В разные времена как сокам, так и твердым частям приписывали разные свойства; в разные времена то тот, то другой сок, то те, то другие твердые части, по мнению патологов, играли важнейшую роль при произведении и обнаружении болезненных явлений… естественно, что солидарная, и гуморальная патология односторонни: и соки, и твердые части равно важны в организме; одни служат для других; изменения одних влекут за собой изменения других».
Частным проявлением противоречивых взаимоотношений между целлюлярной и гуморальной патологией является длительно существовавший антагонизм между сторонниками клеточной (И. И. Мечников) и гуморальной (П. Эрлих) теориями иммунитета. Антагонизм, который в наши дни разрешился высшим синтезом этих двух, в свое время, как казалось, взаимоисключающих, точек зрения.
Единственное примечание, которое мы сегодня можем сделать в отношении вышеизложенных общих положений о взаимоотношении целлюлярной и гуморальной патологии, состоит в том, что источником любых «твердых» частей организма и всех без исключения его «соков» являются клетки, т. е. гуморальный компонент организма в конечном счете является производным от целлюлярного. Вместе с тем следует учитывать, что понятие о твердых частях организма условно и мы не случайно берем его в кавычки: ничего действительно твердого, кроме кости и хряща, в организме нет, и любые клетки, их оболочки, внутренние мембраны и т. д. представляют собой в конечном счете то более, то менее густое желеобразное тонко структурированное вещество.
Одна  из  центральных  проблем  неврологии  возникла  еще  в прошлом веке вокруг вопроса о том, как построена нервная систма — состоит ли она из отдельных, контактирующих между собой клеток (нейронная теория) или неразрывно связанных наподобие сети (теория «нервной сети»). Продолжающаяся много десятков лет дискуссия на эту тему, казалось бы, закончившаяся не вызывающей сомнений победой сторонников первой точки зрения, сейчас вновь оживилась, а победа сторонников нейронной теории оказалась относительной.  Это  объясняется  тем,  что разграничение нервных клеток и, в частности, синаптического аппарата от тел и отростков нейронов, с которыми они контактируют, оказалось значительно менее резким и четким, чем представляется в световом микроскопе на основании использования классических методов   импрегнации   серебром   нервной   ткани.   Данные   электронно-микроскопического,     особенно     электронно-гистохимического, исследования  синаптического  аппарата,   т.   е.  контакта     между отдельными  звеньями нервной системы,  показали исключительную сложность его ультраструктуры и интимнейшую связь и взаимодействие его составных частей — пресинаптической мембраны, синаптической щели и постсинаптической мембраны. Вместе с синаптическими пузырьками, с помощью которых осуществляется перенос веществ, в частности медиаторов, все эти структуры часто выглядят как единое целое, условно разделить и разграничить которое на составные элементы при одном функциональном состоянии легче, при другом — труднее или даже практически невозможно. Все это говорит о том, что синапс, скорее всего, следует рассматривать в качестве единой и разделенной структуры одновременно. То же самое положение должно, естественно, распространяться и на нервную систему в целом, предусматривая в качестве главного принципа ее строения одновременную слитность и разделенность частей.    По-видимому, это замечательное свойство нервной ткани — быть в каждый данный момент в одном своем «суставе» непрерывной, а в другом — расчлененной — и обеспечивает ту бесконечную мозаичность нервных сигналов, которые регулируют и координируют работу отдельных органов в системе целостного организма. Например, установлено, что даже в системе одного и того же нервно-мышечного соединения или в одной группе синаптических контактов одни синапсы находятся в активном состоянии (здесь нервная система функционально «непрерывна»), а другие — в состоянии относительного покоя (здесь нервная система «расчленена»). Поэтому если точка зрения об анатомической самостоятельности нейрона сомнений не вызывает, то о его функциональной самостоятельности столь же категорично говорить не приходится и, возможно, в этом состоит специфика взаимоотношений клеток в нервной системе сравнительно с другими органами. Как видим, правильный — не структурный, а структурно-функциональный подход к выяснению принципа строения нервной системы диктует не отрицание одной точки зрения другой, а диалектическое единство этих двух противоположных, казалось бы, взаимоисключающих, решений вопроса.
Изложенный вариант движения исследовательской мысли в биологии и медицине является примером такого хода познания человеком окружающего мира, который в философии получил название «отрицание отрицания» и заключается в приближении к истине на основе непрерывной смены одних представлений противоположными, но при условии сохранения и постепенного наращивания всего положительного, что содержится в каждом из них: «Таким образом, снятое есть некое вместе с тем и сбереженное… нечто снято лишь постольку, поскольку оно вступило в единство со своею противоположностью» [Гегель Г., 1937].
Этот последний вариант движения исследовательской мысли заслуживает особого внимания, поскольку он является проявлением того почти универсального принципа, на основе которого человеку вообще свойственно подходить к формированию представлений о тех или иных явлениях окружающего мира. Суть этого принципа состоит в том, что в силу ряда причин различные стороны изучаемого явления познаются не одновременно, а последовательно и по ходу такого фрагментарного познания невольно то одна, то другая, то третья сторона этого явления непомерно «выпячивается», занимает исключительное положение и начинает казаться главной. В дальнейшем одни исследователи считают правильной одну точку зрения, другие -противоположную и нередко многие годы длятся споры и «творческие дискуссии» по поводу того, кто прав. В то же время исторический анализ этих дискуссий показывает, что чаще всего в той или иной мере правы бывают обе стороны, что истина лежит где-то посередине, а точнее она складывается из органического, диалектического единства одновременно и той, и другой точек зрения. Выше упоминалось о синтезе, который все отчетливее намечается сейчас между столетиями противостоящими друг другу «гуморальной» и «целлюлярной» патологией, о столь же настоятельной необходимости диалектического объединения таких двух, казалось бы, противоречащих друг другу, теорий развития, как «преформизм» и «эпигенез», о правильности взгляда на нервную систему не как на только разделенную (нейронная теория) или только единую (теория нервной сети), а по существу как на разделенную и единую одновременно и т. д.
Несмотря   на   огромный исторический опыт, сложившийся из множества примеров, подобных приведенным выше, и сегодня ход формирования представлений о процессах, совершающихся в организме, по-прежнему остается таким же зигзагообразным. Действительно, если всего несколько десятилетий тому назад решающую роль в становлении организма относили исключительно к влияниям окружающей среды, то теперь примерно столь же резкий крен определился в сторону генетики. И сегодня столь же горячо, как   и   десятки лет назад, спорят о том, что является   ведущим фактором в развитии инфекционной болезни — микроб или состояние макроорганизма, причем ни один из спорящих не может привести по настоящему убедительного примера в пользу своей точки зрения. Мы, как и раньше, продолжаем утверждать только, что организм представляет собой единое целое и как целое, т. е. всеми своими частями, реагирует на воздействия  окружающей среды, странным образом не замечая и, что значительно хуже, не разрабатывая другой стороны проблемы реактивности и целостности организма, заключающейся в том, что он, поддерживая свою целостность, одновременно обладает удивительной способностью изолировать, «отгораживать» то одну, то другую свою часть от остальных [Гундаров И. А., 1982], и поэтому при действии различных патогенных факторов развивается не какая-то одна безликая болезнь, сопровождающаяся в основном равномерным поражением всех органов, а множество четко различающихся друг от друга нозологических единиц, для каждой из которых характерно вовлечение в патологический  процесс  одних  органов   при  сохранении  вполне удовлетворительного состояния других. Р. Вирхов (1894) давно уже писал об этом: «Я считал бы анахронизмом поднимать вопрос об общей болезни пред столь просвещенным собранием. Если бы кто-либо из присутствующих сохранил еще в затаенной складке своего мозга воспоминание об универсальных болезнях, то при некотором размышлении он тотчас заметит, что у всякого больного человека сохраняется значительная, обыкновенно даже большая доля здоровой жизни, что больное или даже мертвое образует только часть тела. Кто этого не понимает, с тем невозможно говорить о патологии в смысле естественной науки. Патологическая анатомия была призвана доказать это воочию: нет такого больного организма, который был бы изменен в каждой своей части. Таков смысл слов „sedes  morbi",  которые   Morgagni   выставил   на   заголовке,   как квинтэссенцию своих наблюдений».
Формально признавая принцип целостности организма вот уже на протяжении 150-200 лет, главное внимание при его изучении уделяют по преимуществу то одному, то какому-либо другому уровню организации: вначале в центре внимания исследователей стоял анатомический уровень, затем наступило длительное господство клеточного, а последние 20-25 лет наиболее модными стали сразу два уровня -так называемые молекулярный и системный, причем теперь эти последние оставляют в тени проблему организма как целого ровно в такой же мере, как до них это делала гипертрофированная идея целлюляризма. Конечно, для удобства изучения процессов жизнедеятельности целесообразно подразделять организм на системы, органы, ткани и т. д., но при этом следует помнить, что такое разделение искусственно, ибо организм состоит из отдельных структурных образований и един одновременно: «количество содержит в себе оба момента — непрерывность и дискретность» [Гегель Г., 1937]. Одним из современных примеров того, что и сегодня исследовательская мысль продолжает двигаться, колеблясь между крайними положениями, является разрушение так называемой центральной догмы молекулярной биологии, заключающейся в представлении о том, что закодированная в генах информация может передаваться исключительно одним путем: считыванием РНК с матриц ДНК. Теперь оказалось, что этот процесс транскрипции может происходить и в обратном порядке, т. е. когда ДНК считывается с матриц РНК.
Причин, объясняющих, почему исследовательская мысль часто движется не по прямой линии, а периодически колеблется между крайними точками зрения, много. Прежде всего это уровень методических возможностей в каждый данный исторический момент. Пока наиболее совершенным прибором в руках морфолога был световой микроскоп, исключительное место в разработке морфологических аспектов биологических проблем занимал клеточный уровень организации, но как только появился электронный микроскоп, центр особого внимания исследователей стал быстро перемещаться в сторону внутриклеточного уровня, а вместе с этим перемещением стали расти, гипертрофироваться и постепенно занимать господствующее положение новые «субклеточные» концепции. Важную роль в возникновении односторонних точек зрения играет специализация исследователя. Примером может служить проблема соотношения структуры и функции, проблема искусственная, не существующая в природе и возникшая только потому, что исследователям, изучающим функции организма, казалось, что они лабильнее, подвижнее, изменчивее структуры, а морфологи, долгое время изучающие последнюю недостаточно совершенными методами, ничего не могли противопоставить этой ошибочной постановке вопроса. И в результате этого уже несколько десятилетий за важную методологическую философскую работу в области биологии и медицины выдается обсуждение таких тезисов, как, например, положения о «динамичности функции и консерватизме структуры», о «первичных функциональных изменениях и вторичных морфологических», о «функциональных и органических болезнях» и т. д.
Нельзя не упомянуть  и   такого  важного условия   появления односторонних теорий и точек зрения,  как увлеченность идеей и вследствие этого занятие ею господствующего, самодовлеющего положения в сознании исследователя. И чем дальше он углубляется в свое «оригинальное» решение вопроса, тем все более узким и полярным оно становится. Провозглашая новую, увлекшую его идею, ученый нередко доводит свою мысль до крайних пределов односторонности, но… может быть, именно благодаря этому он и достигает своей цели: «все истинные популяризаторы и проповедники каких-либо новых идей едва ли бы имели успех, не будучи фанатиками» [Боткин С. П., 1950]. Следует учитывать и то обстоятельство, что отмеченные выше односторонность, полярность новых научных положений нередко формируются в процессе ожесточенной борьбы с прежними представлениями. Вспомним, что историческое значение и клеточной теории, и целлюлярной патологии в самой общей форме заключалось в утверждении того, что организм представляет собой не единую массу, а состоит из клеток, т. е. что он разделен. Сущность нового учения состояла именно в привлечении внимания к клетке, т. е. к элементарной единице, и этот прогрессивный взгляд нужно было защищать и отстаивать.
Часто в борьбе нового со старым разрушается больше, чем нужно, но эти крайности, особенно на первом этапе борьбы, естественны и в той или иной мере исторически оправданы. Поэтому неудивительно, что в процессе утверждения клеточной теории, особенно целлюлярной патологии, клетка оказалась персонифицированной Р. Вирховым в значительно большей мере, чем это есть в действительности.
Следовательно, и ряд внешних условий, и психологические особенности творческой деятельности в целом способствуют тому, что в постепенном охвате того или иного явления исследовательская мысль чаще продвигается вперед на основе принципа «или- или», а не «и — и». А. И. Герцен (1955) писал: «Как только взят один момент, — невидимая сила влечет в противоположный; это первое жизненное сотрясение мысли: субстанция влечет к проявлению, бесконечное — к конечному; они так необходимы друг другу? как полюсы магнита. Но недоверчивые и осторожные испытатели хотят разделить полюсы; без полюсов магнита нет; как только они вонзают скальпель, требуя того или другого, — делается разъятие нераздельного, и остаются две мертвые абстракции, кровь застывает, движение остановлено».
Исторически сложившееся, ставшее почти традиционным движение исследовательской мысли на основе одностороннего принципа «или-или» является хорошим примером того, как важно ученому глубокое знание материалистической диалектики, в частности положения о том, что каждое явление, каждый процесс несут в себе противоположные начала, являются одновременно и теми, и другими, т. е. такими, какими они предстали перед исследователем, и в тот же момент -противоположными. Переучивание работы сознания с простого и понятного принципа «или-или» на труднее воспринимаемый принцип «и—и» поможет исследователю, не снижая уровня своей увлеченности, двигаться к конечной цели более коротким путем.
Изучая закономерности движения исследовательской мысли, нельзя пройти мимо следующего весьма примечательного явления : нередко положение, выдвигаемое ученым, опережает фактический материал наук и, ее естественный поступательный ход. Конкретно это выражается в том, что часто исследователь, который стоит у истоков проблемы, находит правильное ее решение. В одних случаях это предварительное решение в дальнейшем постепенно наполняется конкретным содержанием, приобретает все большую реальность и, наконец, становится четко обоснованным теоретическим положением. В других — первоначально выдвинутая гипотеза в дальнейшем отвергается, затем вновь приобретает первоначальное значение, но уже в несколько измененном виде. В итоге после ряда таких модификаций она все-таки прочно входит в окончательно сформировавшееся положение в качестве одной из его рациональных основ.
В начале настоящего столетия И. И. Мечников впервые высказал мысль  о внутриклеточном  пищеварении,  а  примерно через 50 лет это предположение оказалось реализованным и конкретизированным   в   широко   известном   теперь  учении   о   лизосомах. В  конце  прошлого  века   III.  Броун-Секар   на  основании  своих наблюдений выдвинул гипотезу,    что каждая клетка организма оказывает двоякое действие:    кроме выполнения специфической функции, она производит еще и особые «ферменты», которые служат для «гуморальной регуляции». Это положение в свое время подверглось критике и по существу было забыто. Но затем к нему время от времени возвращались, каждый раз внося в исходную идею   Броун-Секара   какое-либо   новое   конкретное   содержание. Так, например, в 20-х годах настоящего столетия широкому обсуждению подверглась проблема так называемых лизатов,  т. е. биологически активных веществ, которые могут быть выделены из клеток различных тканей. Примерно в это же время появились первые сведения об эндокринных клетках, которые локализуются вне известных желез внутренней секреции. В 1933 г. О. А. Степ-пун писал: «С необычной быстротой множатся факты, устанавливающие, что не только одни железы с внутренней секрецией, но вообще  самые различные  ткани и органы производят гормоны, если только этот забронированный термин применим». Спустя некоторое время было точно установлено, что клетки, обладающие внутрисекреторной функцией, сосредоточены не только в железах эндокринной системы, но и как бы вкраплены в слизистую различных участков желудочно-кишечного тракта, ткань предсердий, почек, щитовидной железы, соединительную ткань. На основе этих данных в настоящее время сформировалось учение об APUD-системе, т. е. об эндокринных клетках внутренних органов, которые играют важную роль в регуляции различных функций организма. В последнее время к этому прибавились данные, свидетельствующие о полифункциональности многих клеток организма, в частности, о том, что многие из них выполняют не только свою специфическую функцию, но и выделяют биологически активные вещества типа простагландинов, кеилонов и др., играющих огромную роль в регуляции жизнедеятельности организма. Так, мысль ТТТ. Броун-Секара более чем на 80 лет опередила одно из важнейших достижений современной биохимии, физиологии и цитологии.
Еще Ю. Конгейм (1881) обратил внимание на то, что отсутствие значительной части экзокринной паренхимы поджелудочной железы может не сказываться существенным образом на общей работе организма, и предположительно объяснял это тем, что ее функцию в этих случаях берут на себя другие отделы желудочно-кишечного тракта. Спустя почти 100 лет было доказано, что это действительно так, и одним из органов, «воспринимающих» экскреторную функцию поджелудочной железы при ее повреждении, является желудок [Благовидов Д. Ф., Саркисов Д. С., 1976; Шаталов В. Н., 1979]. В настоящее время эти факты получили подтверждение и нашли дальнейшее развитие в клинике в виде операции панкреатэктомии при хроническом воспалении поджелудочной железы, сопровождающемся диффузным склерозом ее, раке и др.
Уже в конце прошлого века было высказано предположение о том, что клетка не является конечной элементарной структурой организма, наделенной признаками жизни. Вот что по этому поводу писал известный отечественный патолог С. М. Лукьянов в 1899 г., более чем за полвека до начала использования электронного микроскопа в биологии: «Есть ли клетка единственная элементарная форма, в которой проявляется жизнь? Была пора, когда клетка провозглашалась как последний структурный элемент, когда ее рассматривали как последнее живое – делящееся — неделимое. В настоящее время подобная точка зрения начинает сильно колебаться. Мы знаем, — и притом это не предположение, а прямая действительность, — что клетка есть сложное целое. Некоторые части этого целого обладают бесспорно своего рода автономией, проявляющейся и в отношении питания, и в отношении размножения, и в отношении движения. Клетка живет не как одно сплошное целое; она, подобно организму многоклеточному, живет не единою, а объединенною жизнью — в своих многочисленных и многоразличных частях. Мы знаем далее, что разъединенные части клетки способны, хотя бы и не долго, существовать вне связи с целым, обнаруживая специфические жизненные функции. Мы убеждается, что останавливаться на клетке нет поводов. Современная микроскопическая техника расторгает путы традиционного учения, открывая перед исследователем все более и более далекие горизонты. Клетка сохраняет свое великодержавное положение в биологии, но мы уже не клянемся единой клеткой и не повторяем сакраментальных фраз: нет живой элементарной формы, кроме клетки, и биология есть ее исключительный пророк. Все склоняет нас к допущению, что за пределами клетки жизнь не оканчивается и что биология, исходящая из клетки, клеточной теорией не завершается. По мере расчленения и углубления наших сведений относительно жизни клетки в нормальных и патологических условиях потребность в новых элементарных единицах сознается все яснее и яснее… Позволительно надеяться, что в расчленении структурных элементов наука еще не сказала последнего слова. Весьма вероятно, что каждая клетка представляет в свою очередь строго координированную систему живых еще более элементарных образований». В таком же плане высказывались и многие другие авторы. Теперь эти мысли, замечательные по глубине и блестящие по форме изложения, нашли воплощение в сложнейшей системе органелл, их специфических функциях и взаимодействии в рамках так называемого внутриклеточного конвейера.
Не кажутся ли следующие высказывания О. Гертвига (1894) взятыми, правда, в иной терминологии, из той части современного учебника биологии, где говорится о сложнейших процессах репрессии и депрессии генов, о роли генетического аппарата в работе клетки и о переходе РНК, собранной на матрице ДНК, из ядра в цитоплазму: «Некоторые идиобласты или ,,пангены" вступают в действие, растут и размножаются, тогда как большая часть их (в данной клетке) остается недеятельными. При этом часть идиобластов выходит из ядра в протоплазму и продолжает здесь свой рост и размножение соответствующим функции образом». Излагая точку зрения де Фриза. О. Гертвиг говорит, что «в ядре содержатся все сорта идиобластов данного индивида, поэтому оно есть орган наследственности по преимуществу; остальная протоплазма содержит, главным образом, лишь те идиобласты, которые в ней должны достигнуть деятельности и соответственно этому могут чрезвычайно размножиться. Поэтому мы должны различать два рода размножения идиобластов: размножение, простирающееся на всю совокупность организма, ведущее к делению ядер и равномерному распределению веществ в обе дочерние клетки, и, так сказать, функциональное размножение, которое касается лишь деятельности идиобластов, бывает связано с их материальными изменениями и разыгрывается, главным образом, вне ядра — в протоплазме».
Подобными примерами удивительного предвидения богата любая отрасль естественных наук. Материальной основой такого предположения является отражение в сознании ученого того или иного явления окружающего мира, но отражение предварительное, общее, опережающее то точное и конкретное выражение этого явления, которое оно получит позже в строгих научных исследованиях. Тут ученого можно сравнить со штурманом, прокладывающим курс предстоящего движения в область неизвестного.
Рассмотренные пути разработки научных проблем характеризуются не только различиями, о которых говорилось выше, но и общей для них чертой. Она состоит в том, что ход исследования, независимо от того, по какому из упомянутых путей он развертывается в каждом конкретном случае, в принципе всегда имеет скачкообразный характер: период получения новых фактов оканчивается их синтезом, как бы завершающим данный период исследования и открывающим перспективы следующего, который в свою очередь начинается с накопления фактического материала и заканчивается тем или иным общим выводом и т. д. Такой циклический характер накопления и обобщения фактов отражает собой перманентный переход количественных изменений (получение материалов нередко разными учеными в разных лабораториях) в качественные, осуществляющийся в какие-то, может быть, считанные мгновения синтетической мыслительной работы выдающегося исследователя:   «для   одной  минуты   синтеза  требуется целый век анализа и океан фактов» [Давыдовский И. В., 1969]. Это не означает, что период накопления фактических данных вовсе не сопровождается ни осмысливанием, ни обобщением этих данных, т. е. является каким-то чисто производственным процессом. Несомненно, что в ходе любого серьезного исследования накопление фактов непрерывно перемежается, а подчас и сопровождается их оценкой. Но здесь мы рассматриваем проблему движения исследовательской мысли не в повседневных масштабах, а в свете тех главных поворотных пунктов, которые определяют общий ее ход в течение многих лет и из которых, таким образом, складывается ее история. Действительно, рассматривая ту или иную проблему в ее развитии, мы всегда в таких обзорах расставляем, как верстовые столбы, даты наиболее крупных успехов в разработке этой проблемы, знаменующих собой начало новых этапов и направлений дальнейших исследований.
Каждый новый скачок в развитии соответствующей области науки сопровождается не только появлением новых теорий и представлений, но одновременно и изменением старых, которые привыкли считать незыблемыми. Это вносит известное сомнение в истинности и долговечности научных достижений. Поэтому очередной прогресс в науке, отражающий по существу резкий шаг вперед, нередко расценивают как крах или кризис существующих представлений и теорий. Классический анализ таких кризисов в физике с позиции диалектического материализма дал В. И. Ленин в книге «Материализм и эмпириокритицизм». Подчеркивая неисчерпаемость познания материального мира, истинный, но вместе с тем и относительный характер наших представлений о нем, В. И. Ленин писал: «Электрон также неисчерпаем, как и атом, природа бесконечна, но она бесконечно существует, и вот это-то единственно безусловное признание ее существования вне сознания и ощущения человека и отличает диалектический материализм от релятивистского агностицизма и идеализма»1.
 
Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 18, с. 277—278.
 
Исходя из этого положения применительно к прогрессу медицины, Ф. Р. Бородулин (1928) писал, что «впадая в очередной крах, думается, следует винить не естествознание, но нас самих, слишком уверенных в прочности установленных нами законов и теорий и теряющихся всякий раз, когда эти законы и теории начинают рушиться благодаря просто силе самих естественно-научных открытий, не умещающихся более в старом метафизическом прокрустовом ложе. Естествознание в этих случаях само исправляет ошибку, напоминая, что бывают моменты, когда не естествоиспытатель направляет науку, но наука сама подчиняет себе естествоиспытателя и управляет им. В нежелании понять этот двусторонний, диалектический процесс развития науки заключается наша вина и источник наших ошибок». Впрочем, термины «крах», «кризис» и т. п., которыми пользуются Ф. Р. Бородулин и ряд других исследователей применительно к истории медицины, именно в этой области знания требуют к себе весьма осторожного и критического отношения в связи с тем, что в истории не только медицины, но и биологии вообще нелегко найти периоды, которые можно было бы без всяких оговорок назвать «крахом», «крушением», «кризисом» существующих представлений. Отдельные случаи резкого изменения теоретических воззрений в истории биологии и медицины можно найти, и они действительно обусловливали возникновение в известной мере кризисных ситуаций, требующих коренного пересмотра существующих теоретических установок. Примером может служить эволюционная теория, окончательно разбившая вековые представления о неизменяемости видов. Но такие примеры редки, практически единичны, они представляют собой эпизоды эпохального значения, охватывающие своим влиянием десятки и сотни лет. Громадное же большинство других «скачков» и предшествующих им периодов в биологии, особенно в медицине, производило впечатление не кризиса и крушения традиционных представлений а, наоборот, внезапно открывшихся принципиально новых возможностей, новых направлений теоретических исследований и самых неожиданных их приложений к практике, которые вдруг сменяли нередко длительный период известного застоя. Скорее именно эту последнюю ситуацию следует считать кризисной, а сменивший ее «скачок» в представлениях — выходом из тупика. Именно так следует расценивать появление клеточной теории, «целлюлярной патологии», открытие возбудителей инфекционных болезней, рентгеновских лучей, антибиотиков, успехи хирургии, прогресс иммунологии, возникновение молекулярной биологии и патологии, современный этап развития генетики и т. д. Тут скорее применимо ленинское положение о развитии по спирали, подразумевающее строгую преемственность, неразрывную связь настоящего с прошлым, нежели представление о «кризисе», «крахе». Эти и подобные им термины не совсем точно характеризуют эволюцию медицины еще и потому, что они вовсе не отражают того эффекта, который всегда вызывали и продолжают вызывать качественные «скачки» в среде ученых и врачей и который характеризуется прежде всего общим подъемом настроения, стимуляцией новых исследований, немедленным использованием открывающихся возможностей в практической медицине, укреплением уверенности в окончательной победе над болезнями, а отнюдь не унынием по тем привычным представлениям, которые круто изменились или вообще ушли в прошлое. Прогресс в биологии и медицине подчас неверно обозначается термином «революция». В успехах современной генетики, молекулярной биологии, фармакологии, биохимии и т. д. по существу никакой «революции», ломки сложившихся представлений и смены их принципиально иными нет, а есть огромные шаги вперед в познании процессов жизнедеятельности.
Что лежит в основе отмеченной скачкообразности общего хода разработки научных проблем, чем обусловливаются эти скачки и как конкретно они совершаются? В систематической форме этот интересный вопрос не освещался и лишь в работах общего характера можно встретить отдельные примеры, иллюстрирующие социологический, исторический или психологический его аспекты. Скудные и нередко условные фактические данные единственного на этот счет источника — мемуарной литературы, конечно недостаточны для выведения каких-либо общих закономерностей, и пока можно говорить лишь об отдельных чертах этой важной проблемы научного творчества.
Несомненно, что главным, определяющим условием качественных скачков по ходу разработки того или иного направления научных исследований является соответствующая общая социально-экономическая ситуация, определенный уровень развития естествознания вообще и данной проблемы в частности, ее зрелость, как бы внутренняя готовность к такому скачку, т. е. качественный скачок есть не первопричина прогресса науки, а его показатель, наиболее яркое и заметное проявление тех глубинных процессов, которые лежат в основе движения научной мысли и определяются целым рядом внутренних и внешних обстоятельств.
Другим условием качественного скачка по ходу разработки научной проблемы является тот или иной реальный ученый, который в нужный момент может осуществить этот скачок и, следовательно, является как бы материальным выразителем последнего. И хотя при такой постановке вопроса ученому, казалось бы, отводится роль не более чем исполнителя, он, как показывает опыт, обычно выделяется из среды своих коллег рядом качеств, обеспечивающих ему право свершения научного подвига.
Главные из этих качеств, особенно индивидуальные, специфические для каждого ученого, пока не поддаются точному анализу. Можно говорить лишь о некоторых из них, являющихся, по-видимому, общими для многих выдающихся исследователей. В этом отношении обращает на себя внимание способность к длительной, нередко многолетней, исключительной концентрации внимания на одном предмете. Ч. Дарвин (1957), анализируя свои умственные способности, в качестве одной из них особенно подчеркивал свойственное ему «безграничное терпение при долгом обдумывании любого вопроса». И. П. Павлов, как известно, оценивал свои  «Лекции о работе больших полушарий головного мозга» как «плод неотступного двадцатипятилетнего думания». Он считал, что «первое, самое общее свойство, качество ума — это постоянное сосредоточение мысли на определенном вопросе, предмете». С. Р. Кахаль (1985) полагал, что главное в научной работе — это сосредоточение на одном предмете, терпение и настойчивость. Будучи глубоко убежденным в этом, он даже перестал увлекаться игрой в шахматы, отнимающей у него много умственной энергии, и оставил весьма успешные, но очень интенсивные занятия спортом, исходя из того, что они, по его мнению, «снижают способность к умственной работе, подавляя развитие высших ассоциативных связей за счет гипертрофии двигательных отделов мозга».
Как правило, исследователи, обсуждающие вопросы эффективности научной деятельности, придают первостепенное значение непрерывному и сосредоточенному обдумыванию ученым своего фактического материала и состояния изучаемой проблемы в целом. П. Л. Капица (1982) полагает, что «работа „запоем" вредна — она изматывает человека и понижает его творческие силы». Поэтому для успешной работы научный сотрудник должен работать в лаборатории ограниченное количество часов (в среднем до 6 ч вечера), с тем чтобы дома у него оставалось время читать, учиться, а главное — обдумывать свою работу. Такое абстрактное мышление требует полного уединения, максимальной концентрации внимания на одном предмете. В связи с этим вряд ли оправдано появившееся в последнее время несколько скептическое и даже критическое отношение к понятию «кабинетный ученый» как к исследователю, будто бы оторвавшемуся от жизни, действительности, практики: история естествознания показывает, что многие великие прозрения исследовательской мысли, обусловливающие эпохальные события в теории и практике, совершились именно в тиши кабинетов.
Следует подчеркнуть особенную прочность «приживления» той или иной мысли, идеи в сознании выдающихся деятелей науки, исключительную цепкость внимания к предмету, заинтересовавшему их еще в студенческие годы и остающемуся с тех пор главным объектом исследования. Так было с В. Гарвеем, начавшим думать над механизмами работы сердца и сосудов еще в годы учебы в университете; так было с Э. Дженнером, который, еще будучи в медицинской школе, был поражен словами крестьянки, уверенно отрицавшей поставленный ей диагноз оспы на том основании, что у нее раньше была коровья оспа и поэтому она обеспечена от заболевания натуральной; так было со многими другими великими естествоиспытателями. Отмечают важное значение и некоторых других психологических особенностей научного творчества: «Самыми смелыми и самыми оригинальными экспериментаторами являются те, которые, предоставляя свободу своему воображению, допускают сочетание самых далеких друг от друга идей. И хотя многие из этих идей впоследствии окажутся дикими и фантастическими, другие из них могут повести к величайшим и капитальнейшим открытиям. Между тем, очень осторожные, робкие, трезвые и медленно мыслящие люди никогда не дойдут до этих открытий» [Пристли Д., 1924]. И. П. Павлов  (1975)  считал, что «только тогда, когда ваша мысль может все выразить, хотя бы это противоречило установочным положениям, только тогда она может заменить новое… О знаменитом английском физике Фарадее известно, что он делал до такой степени невероятные предположения, так распускал свою мысль, давал такую свободу своей фантазии, что стеснялся в присутствии всех ставить известные опыты. Он запирался и работал наедине, проверяя свои дикие предположения».   Рассуждая   о   закономерностях   научного   творчества, де Бройль (1962) высказывает мнение о том, что «…человеческая наука, по существу рациональная в своих основах и по своим методам, может осуществлять свои наиболее замечательные завоевания лишь путем опасных внезапных скачков ума, когда проявляются  способности,  освобожденные  от тяжелых  оков  строгого рассуждения, которые называют воображением, интуицией, остроумием». П. Л. Капица (1982) считает, что «в науке, на определенном этапе развития фундаментальных представлений,  эрудиция не является той основной чертой, которая позволяет ученому решать задачу, тут главное — воображение, конкретное мышление и, в основном, смелость. Острое логическое мышление, которое особенно свойственно математикам, при постулировании новых основ скорее мешает, поскольку оно сковывает воображение». Аналогичные мысли встречаем у тех, кто пытается анализировать творческий процесс в искусстве: «Рядовой художник лишь выявляет существующие связи; великий же художник создает новые, удивительные комбинации, показывая нам возможности гармоничного соединения, казалось бы, разнородных элементов. В жизни и в характере рядового художника мы всегда можем обнаружить, откуда он черпал свои идеи, — встречаясь с гением, мы зачастую не в состоянии  понять, как он пришел к столь  поразительным   открытиям» [Коллиер Д. Л., 1984].
Нередко приходится слышать, что в упорстве, настойчивости в обдумывании и разработке научных проблем и состоит главная сущность таланта, что «гений — это терпение, труд» и т. д. В таком понимании таланта все поставлено с ног на голову: характерная для гениальных людей высокая творческая продуктивность, конечно, есть не причина их таланта, а следствие его, реальное выражение их огромной количественно и уникальной качественно «внутренней энергии», и сколько бы человек даже с хорошими способностями ни трудился, каким бы упорством в освоении своей специальности он ни отличался, он никогда не станет ни Пушкиным, ни Бетховеном, ни Павловым, хотя и пополнит ряды хороших и очень хороших работников, весьма необходимых для любой отрасли науки, искусства, общественной деятельности и т. д. Такой работник «приготовит несколько сотен препаратов необыкновенной чистоты, напишет много сухих, очень приличных рефератов, сделает с десяток добросовестных переводов, но пороха не выдумает. Для пороха нужны фантазия, изобретательность, умение угадывать, а у Петра Игнатьевича нет ничего подобного. Короче говоря, это не хозяин в науке, а работник» (Чехов А. П. «Скучная история»). Н. Г. Чернышевский (1887) писал: «Трудолюбивых исследователей у нас довольно много; но мало людей, которые по всей справедливости заслуживали бы имя замечательных ученых, потому что для этого мало трудолюбия и учености, — нужна, кроме того, особенная сила ума, нужна широта и проницательность взгляда, нужно соединение слишком многих и слишком редких качеств». Действительно, история науки свидетельствует о том, что так называемые актуальные проблемы не приходят откуда-то в порядке директивы, они выдвигаются талантливыми учеными, и за каждой такой новой актуальной проблемой всегда стоит конкретное лицо. Таких ученых немного, их необходимо выделять и всячески поддерживать. Это — золотой фонд науки. Если характеризовать историю науки в самой общей форме, то это процесс познания человеком окружающей действительности и самого себя, по ходу которого мнение отдельных ученых, т. е. абсолютного их меньшинства, постепенно становится мнением абсолютного большинства или даже всех без исключения. Трудно поэтому согласиться со следующей точкой зрения А. Д. Сперанского (1955): «Поневоле создается впечатление, что дело развития науки связано больше с гением, чем с трудом. А между тем, это есть заблуждение. В биологической науке найдется немного таких фактов и положений, которые было бы необходимым приписать особым, специфическим и редким качествам человеческого мышления, таким, какие, может быть имеют место в живописи, скульптуре или музыке. Как правило, полезного научного работника можно воспитать, создать его из каждого нормального человека… ежедневный опыт учит нас, что все они, поставленные в определенные рамки работы, оказываются способными участвовать в ее движении, в том, что до сих пор носит название научного творчества». Когда роль заходит о «полезном» научном работнике, прежде всего, вспоминается приведенная выше точка зрения А. П. Чехова о «работниках» и «хозяевах» в науке. И разве эти «полезные» работники обеспечивают подлинное научное творчество? Не подобная ли градация специалистов существует в музыке, живописи, скульптуре, искусстве вообще, которое А. Д. Сперанский почему-то резкой чертой отграничивает от науки? Суть дела, скорее всего, заключается не в роде деятельности, а в том, кто и как ею занимается в каждом конкретном случае.
И какую бы большую роль мы ни уделяли роли коллектива ученых в разработке тех или иных проблем, следует учитывать, что в центральном звене научной работы — в формулировании идеи, определении основных направлений ее развития, высшем синтезе полученных данных и т. д., главная роль принадлежит выдающимся индивидуальным качествам руководителя. К. А. Тимирязев (1895) по этому поводу писал: «Артельное, даже подчиненное строго иерархическому контролю производство науки представляется мне таким же невозможным, как и подобное производство поэзии. В компании пишутся водевили, оперетты, смехотворные стихотворения, но едва ли какое литературное товарищество подарит миру „Фауста" или „Гамлета"… Во всякой подобной ассоциации идея будет на одной стороне, а на другой лишь только исполнение. То объединяющее влияние, о котором заботится профессор Вагнер, — влияние, которое дает в известный момент направление   научным  исследованиям,   дело   гения;   только   гений в науке дает право на руководство, только он внушает подчинение. Является Лавуазье, является Дарвин — и все, волей-неволей, охотно или упираясь, протестуя или соглашаясь, идут по указанному пути». Е. Чейн писал: «Коллективная работа очень важна для развития какой-нибудь уже известной идеи, но мне кажется, что еще ни одна группа никогда не порождала никакой новой идеи» (Моруа А., 1961). Де Бройль  (1961), касаясь проблемы «руководитель— коллектив», считает, что «условия экспериментальной работы в современных науках делают коллективную работу полезной и даже необходимой и что, следовательно, эта форма работы должна развиваться. Однако мне кажется, что этот факт не должен  привести  к  недооценке   значения   индивидуальной  работы в большинстве   теоретических   исследований, а также в области экспериментальных исследований. Что касается меня, то я думаю, что самые   решающие успехи науки в будущем, так же   как они были и в прошлом, будут результатом индивидуальных усилий, потому что гениальное прозрение, даже в своей наиболее скромной форме, всегда, по существу, индивидуально». Именно на этой основе возникли и возникают научные школы. Опыт показывает, что они развиваются, пока талантливые учителя имеют талантливых учеников, и мелеют и деградируют, когда таких учеников уже нет, хотя коллектив к этому времени нередко становится весьма многочисленным   и   хорошо   технически   оснащенным.   Возражая мнению некоторых ученых, считающих, что теперь нет столь острой необходимости в выдающихся талантах и что  «современная наука может с успехом двигаться усилиями толпы скромных тружеников», К. А. Тимирязев   (1895)   обращал   внимание   на   то, «сколь различны результаты научной школы, во главе которой стояли гениальные умы, от той, во главе которой стоят лишь заурядные ученые». По мере прогресса естествознания, резкого усложнения научных исследований, все более высокой их технической оснащенности решение крупных проблем уже не под силу одному — двум ученым, и наличие большого коллектива исследователей теперь становится таким же необходимым условием успешной разработки сложной научной задачи, как и присутствие среди этого коллектива талантливого руководителя. И чем значимее научная школа, тем менее похожи ученики просто на воплотителей идей своего руководителя — они творчески разрабатывают их, выдвигают новые направления исследований и со временем сами становятся создателями новых научных школ.  Но это вовсе не снимает в современных условиях той постановки вопроса о роли выдающихся ученых в прогрессе науки, которая в свое время прозвучала в приведенном выше высказывании К. А. Тимирязева.
Недостаточное внимание к определяющей роли индивидуального таланта исследователя как главной движущей силе науки приводит к тому, что нередко центром роста того или иного направления исследований оказывается не ученый-новатор, вокруг которого и нужно создавать коллектив, а та или иная «актуальная проблема», под которую отводится лаборатория или даже институт и в которые затем подбирается коллектив из сотрудников, «знающих проблему», «опытных», «высококвалифицированных» и т. д., но, однако, не имеющих прямого отношения к зарождению самой проблемы. В таких искусственно создаваемых лабораториях работы, касающиеся той или иной проблемы, часто имеют не столько творческий, новаторский характер, сколько «детализирующий», «расширяющий», может быть, даже «важный в практическом отношении», но всегда только повторяющий уже известные принципиальные положения.
Итак, намечаются по крайней мере два основных фактора, определяющие очередной шаг вперед, качественный скачок в науке. Это, во-первых, соответствующий уровень теоретической зрелости науки (готовность насыщенного раствора к кристаллообразованию) и, во-вторых, крупный талант, непосредственно осуществляющий этот скачок (индикатор выпадения кристаллов). Первый фактор является ведущим: именно он делает необходимым появление второго фактора, который призван реализовать общую ситуацию в ту или иную конкретную форму научных достижений. Одной из таких форм может быть важное открытие, сделанное в результате соответствующих экспериментальных исследований. В других случаях крупнейшее, эпохальное теоретическое обобщение, определяющее на многие десятилетия дальнейшее развитие науки, может быть вообще не связано с «рукоделием» и целиком строится на переосмысливании материала, который, в общем, всем хорошо известен. Именно на такой основе возникли периодический закон элементов Д. И. Менделеева, который «только» расположил в определенном порядке всем знакомые химические элементы, и эволюционное учение Ч. Дарвина, наблюдавшего тех же животных, что и современные ему естествоиспытатели. Эти и подобные им примеры еще раз подчеркивают определяющее значение напряженной работы ума в решении тех или иных научных проблем. Нередко приходится слышать мнение о том, что морфология — наука статичная, «мертвая» и поэтому с ее помощью трудно решать проблемы динамики, движения, функциональной лабильности живых систем. Но, достаточно вспомнить, что, пожалуй, самая крупная и самая динамичная система за всю историю естествознания — эволюционная теория — была создана Ч. Дарвином исключительно на основе морфологических данных, которые при соответствующей их расстановке и осмысливании «ожили», и в простой и ясной форме позволили увидеть и понять процесс развития, усложнения организации живых существ и их непрерывного приспособления к меняющимся условиям существования. С. Р. Кахаль, рассматривая под микроскопом мертвые структуры нервной ткани и раздумывая над увиденным, выдвинул идею о динамической поляризации нейрона, т. е. строгой направленности в нем распространения возбуждения, и это явилось той функциональной концепцией, которой давно не хватало физиологам для объяснения теории рефлекса. Поэтому вряд ли следует разделять серьезное опасение Г. Селье (1972) по поводу того, что чем совершеннее будут электронные микроскопы, тем больше будет суживаться поле зрения исследователя: главное поле зрения ученого не в микроскопе, а в его голове.
Одним из доказательств того, что именно общий уровень развития той или иной отрасли науки, а не талант исследователя есть главная предпосылка очередного шага вперед, являются нередкие случаи несовпадения во времени обоих этих факторов, а именно возникновение такой ситуации, когда второй фактор выступает на арену раньше первого. Хотя в подобных случаях и можно говорить о качественном скачке, но только условно, потому что этот скачок еще не вносит изменений в сложившуюся теорию вопроса и, следовательно, не имеет выхода в практику. По существу речь здесь идет не столько о самом скачке как о вполне реальном явлении, сколько о его прообразе, и в целом тут, к сожалению, подвиг ученого в момент его свершения объективно может быть приравнен не более чем к холостому выстрелу. Только впоследствии, когда поступательный ход науки достигает определенного уровня и возникает внутренняя необходимость, в частности материальные предпосылки качественного сдвига в существующих представлениях, вспоминают о том, что такой сдвиг много лет назад уже был сделан, или, забыв о нем, делают его вновь.
В качестве примера приведем открытие Г. Менделем закономерностей наследования признаков, которое, как известно, 40 лет было забыто и спустя это время открыто вновь, потому что оно. по справедливому замечанию А. Серебровского (1929), в то время «оказалось преждевременным: биология еще не успела подготовить почву для его широкого обобщения. Эту почву должна была подготовить цитология изучением детального строения клетки, открытием ядра, изучением хромосомного аппарата и редукционного деления, что и было выполнено ею примерно к 1900 г. (переоткрытие законов Менделя. — Прим, автора) на почве соответствующего прогресса оптической и химической техники. К этому же времени развитие эволюционной идеи, спор неодарвинизма с нео-ламарксизмом заострили внимание биологов на значении «зародышевой плазмы», теория которой в значительной мере спекулятивно была разработана, начиная с 1883 г. А. Вейсманом». Некоторые из предшественников Ч. Дарвина сформулировали идею эволюции органического мира в не менее четкой и ясной форме, чем это сделал Ч. Дарвин, но именно он остался в истории как творец эволюционного учения, поскольку никто не представил это учение в столь законченной форме, как это сделал английский натуралист.
Это относится не только к теоретическим положениям, но в равной мере и к методам исследования. Вспомним, что микроскопический метод дал свои «всходы» вначале в области биологии, а затем в патологической анатомии («целлюлярная патология») только спустя несколько десятков лет после изобретения микроскопа. Последний оставался лишь забавной игрушкой в руках исследователей до тех пор, пока не появилась клеточная теория. Точнее, пока теоретически не созрело естествознание в целом, в микроскопе видели только одну клетку, но не клеточную теорию и сам по себе новый метод отнюдь еще не обеспечивал прогресса науки. В этой связи нельзя не вспомнить следующего научного парадокса. За много лет до выхода в свет главного труда Дж. Б. Морганьи «О местонахождении и причинах болезней, обнаруженных путем рассечения» (1761), в котором им были заложены основы патологической анатомии, другой крупнейший итальянский ученый — М. Мальпиги — опубликовал результаты своего изучения различных органов и тканей с помощью нового в то время прибора — микроскопа. Им, в частности, были впервые описаны клубочки почек, зародышевый слой эпидермиса, лимфоидные фолликулы селезенки, альвеолярное строение легких, установлено, что связь артериальной и венозной систем организма осуществляется через капилляры. Один из образованнейших медиков своего времени Дж. Б. Морганьи не мог не знать о работах М. Мальпиги и о микроскопе, и тем не менее он в своих исследованиях так никогда и не обратился к помощи последнего, ограничившись макроскопическим описанием изменений органов при различных болезнях. А ведь использовав еще и микроскоп, он заложил бы основы не только патологической анатомии, но и патологической гистологии. Почему же он не сделал этого? Наверное потому, что во времена Дж. Б. Морганьи, когда уже был известен микроскоп, еще не было соответствующей идейной основы для его широкого использования в биологии и медицине в виде клеточной теории. Дж. Б. Морганьи, не имея представления о принципе клеточного строения всего живого на Земле, был не в состоянии в должной мере оценить виденное.
Сила инерции исторически сложившихся теорий и идей столь велика, что даже тогда, когда уже налицо все предпосылки для их коренной ломки, они продолжают довлеть в умах исследователей: К. Рокитанский, наиболее выдающийся представитель гуморальной патологии, не только смотрел в микроскоп, но спустя около десятка лет после опубликования Т. Шванном клеточной теории издал в качестве приложения к своему многотомному руководству гистологический атлас. Последний, однако, был лишь формальным, не имеющим никакого значения и смысла придатком к макроскопической патологической анатомии. Таким образом, метод «не сработал» даже тогда, когда теория была уже разработана, но еще не воспринята учеными в должной мере. И только Р. Вирхов, понявший все значение клеточной теории, смог, используя существующий метод, создать «Целлюлярную патологию».
С. С. Вайль (1953) по этому поводу высказал следующее вполне справедливое предположение: «Можно думать, что толчком для создания клеточной теории явилось учение о строении материи из единых, неделимых (как тогда думали) атомов (т. е. учение Дальтона. — Прим, автора). Атомная теория, получившая общее признание, не могла не заставить задуматься над вопросом: что же является элементарными частицами живой материи?». Еще больший временной разрыв произошел между появлением методической возможности видеть микробов и развитием микробиологии: А. Левенгук в 1683 г. описал несколько видов бактерий, пользуясь мастерски изготовленными им увеличительными стеклами (они между прочим давали увеличение до 270 раз, т. е. как и обычный современный учебный микроскоп), но только спустя более чем 150 лет в связи с замечательными открытиями Л. Пастера явлений брожения зародилась микробиология как наука, только тогда микроскопия стала играть в ней роль одного из главных методов исследования. Вот только некоторые примеры того, что если тот или иной метод и открывает новые перспективы познания окружающего мира, то наиболее плодотворное его использование оказывается возможным только в условиях соответствующего общетеоретического уровня развития естествознания.
Нередко о новых методах говорят не только как о важной, но и о как бы вполне самостоятельной движущей силе науки. Это неверно: в основе рождения каждого нового метода лежат те же две главные предпосылки, которые определяют появление любой другой формы научных достижений: сумма некоторых общих условий, с одной стороны, и талант исследователя, ощутившего эти общие условия, — с другой. Приведенные выше примеры с микроскопом говорят о том, что самый замечательный новый метод может не сыграть никакой роли в развитии науки, если он возник «не вовремя». До сих пор вызывает восхищение изящество павловской методики «мнимого кормления», явившейся источником многочисленных   физиологических   исследований.   Но   И. П. Павлов создал новый метод неслучайно. Ему предшествовали внутренняя идейная    готовность к этому,    физиологическое    мировоззрение И.  П.  Павлова, нервизм С.  П. Боткина,  И.  М.  Сеченова и др. Благодаря такой «психологической сенсибилизации» И. П. Павлов подметил и развил в замечательный метод исследования то, что другим представлялось обычным научным достижением. Вот как он сам говорит об истории создания метода «мнимого кормления»: «В более недавнее время французскому физиологу Рише представился случай наблюдать пациентку с заращенным пищеводом, которой ради этого был сделан желудочный свищ. Когда пациентка получала в рот что-нибудь сладкое, кислое и т. п., то Рише видел в желудке выделение чистого желудочного сока. Как опыт Биддера и Шмидта, так и наблюдение Рише, конечно, доказывали то или другое, прямое или косвенное влияние нервной системы на отделительную деятельность желудка. Этот факт мог и должен был лечь в основание нового исследования всего предмета. Он должен был несомненно доказывать действие на желудочные железы через нервы, так как это было действие на расстоянии, вне всякого непосредственного соприкосновения пищевого вещества с поверхностью слизистой оболочки желудка. Оставалось только сделать опыт постоянным и простым, т. е. легко воспроизводимым и исключающим всякие побочные объяснения» (цит. по Коштоянцу X. С., 1936, с. 49).
Таким образом, цепь событий, предшествующих созданию нового методического подхода, предстает следующим образом: достижение наукой определенного уровня развития — оформление проблемы как реальной задачи — идея создания метода как ключа к решению поставленных жизнью вопросов и проблемы в целом; «реально сформулированная задача руководит созданием рабочей обстановки с ее разнообразной методикой, а не наоборот» [Сперанский А. Д., 1955]. Та же самая цепь событий прослеживается повседневно, когда мы не изобретаем новый метод, а выбираем для предстоящего исследования наиболее подходящий из уже имеющихся: и тут перед нами прежде всего встает определенная задача, а затем уже поиск того, какой из знакомых методов является адекватным для ее решения. На этой же основе часто происходит переоткрытие старых методов, утративших свое значение на определенном этапе развития науки, но затем вновь «призываемых в строй», когда они опять становятся наиболее подходящими для решения новых задач.
Многие естествоиспытатели, творческая мысль которых существенно опередила поступательный ход науки, были за это «наказаны»: они или вовсе забыты или их вдруг вспомнит историк, случайно встречая в архивных документах эти замечательные образцы научного предвидения. Лишь единицы миновали эту печальную участь. Э. Дженнер, опередивший почти на 100 лет эру научной микробиологии и на еще большее время — иммунологии, сохранил свое место в истории науки только в силу величайшей практической значимости своего открытия. Но даже когда речь идет о такой гигантской фигуре, как Э. Дженнер, мы и тут, к сожалению, видим» отпечаток тех лет, на которые он опередил «планомерный» ход науки. Когда упоминают о микробиологической эре, то в качестве классиков чаще всего называют Л. Пастера, Р. Коха, И. Мечникова и др., почему-то забывая, что принцип иммунитета, вакцинации, всего огромного масштаба современных предохранительных прививок не в эмпирическом, а вполне научном его выражении был представлен именно Э. Дженнером. Все последующие исследователи лишь развивали этот принцип как по проникновению в его сущность, так и по охвату все большего числа инфекционных и вирусных болезней.
О том, что определяющим условием появления и «жизнеспособности» научного открытия или нового метода является ряд: внешних условий, в частности общий уровень развития науки, говорит и хорошо известный факт одновременности многих открытий. И. И. Лапшин (1922), ссылаясь на Ментрэ, приводит в виде таблицы до 50 примеров одновременно сделанных открытий из всех областей знания от математики до социологии и объясняет это тем, что «современные ученые данной специальности, стоящие на уровне знания данного момента, исходят в своем творчестве из аналогичных предпосылок; естественно, что они и приходят к аналогичным результатам. Я бы сказал так: у них однородные социологические условия для комбинационного поля творческой фантазии». Именно это обстоятельство явилось причиной значительного числа тех хорошо известных случаев, когда исследователи в течение многих лет по существу необоснованно оспаривали друг у друга приоритет на то или иное открытие [Слетов П. В. и Слетова В. А., 1933].
Интересная и поучительная глава истории естествознания, которая в систематической форме рассказала бы о замечательных провидцах научных истин и которая стала бы ярким свидетельством силы и значения научного творческого мышления, еще не написана. Несомненно, она имела бы огромное познавательное и воспитательное значение. Следует вспомнить натурфилософов XVII — XVIII веков, к которым теперь уже не сохранилось ничего, кроме критического, отрицательного отношения. В то же время сейчас небезынтересно вернуться к прошлому и обратить внимание на то, что натурфилософия возникла как антитеза узкому и безудержному эмпиризму, как призыв к необходимости синтетического, а не только аналитического понимания и восприятия явлений природы. В память этих замечательных ученых следует вспомнить и то, что, хотя они в силу современного им состояния науки только «домысливали» те или иные закономерности окружающего мира, а не выводили их из строгих фактических данных, тем не менее, как отметил Ф. Энгельс, ими «были высказаны многие гениальные мысли и предугаданы многие позднейшие открытия»1.

1 Энгельс   Ф. Л. Фейербах и конец классической немецкой философии. — Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 21, с. 302.
2 Энгельс Ф. Анти-Дюринг. — Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 20, «с. 11.
Он подчеркнул также, что «гораздо легче вместе со скудоумной посредственностью, на манер Карла Фогта, обрушиваться на старую натурфилософию, чем оценить ее историческое значение. Она содержит много нелепостей и фантастики, но не больше, чем современные ей нефилософские теории естествоиспытателей — эмпириков, а что она содержит также и много осмысленного и разумного, это начинают понимать с тех пор, как стала распространяться теория разъятия. Так, Геккель с полным правом признал заслуги Тревираиуса и Окена. Окен в своей концепции первичной слизи и первичного пузырька выставляет в качестве постулата биологии то, что было потом действительно „открыто" как протоплазма и клетка» (с. 7)2. Поэтому «более уместными были бы несколько слов в защиту натурфилософии. Следует вспомнить, какое это было время! Следует вспомнить, что естественные науки находились тогда
в детском возрасте, что они не имели ни того значения, ни того распространения, которых они достигли только впоследствии. Поэтому и могло казаться, что существуют еще и совсем иные пути, приводящие к истине. Старая натурфилософия честно и настойчиво искала такой путь, с громадной энергией она стремилась найти его, и ей казалось, что она его нашла. Снимем шляпу перед гигантской работой ума и с чувством глубокого уважения произнесем имя давно побежденного противника» [Хвольсон О. Д., 1911, с. 29].
Но сегодня нас могут интересовать не только историческая и нравственная стороны вопроса: в плане рассматриваемой здесь проблемы движения исследовательской мысли представляет интерес то обстоятельство, что, по-видимому, некоторые элементы мышления натурфилософов, а ранее и ученых древности (пытавшихся создать цельное представление об окружающем мире) неслучайны, характерны не только для них, а относятся к универсальным механизмам нашего осмысливания действительности вообще: действительно, разве в каждодневном нашем размышлении над фактами, в предварительных «чисто умственных» попытках объяснить их, заполнить «щели» между ними, в наших так называемых рабочих гипотезах и даже фантазиях, которые, как говорят, необходимы для плодотворной научной работы, разве во всем этом не проглядывают четко элементы того самого принципа мышления, который был господствующим в период натурфилософии? Диалектический материализм учит нас опираться на факты и соблюдать строгую пропорцию между фактическим материалом и степенью его обобщения, но последнее все-таки всегда несколько превышает сумму полученных фактов, и это превышение,, «домысливание», действительности, являющееся важнейшим стимулом для новых изысканий, представляет собой, по-видимому,, универсальную черту в работе исследовательской мысли, одинаково свойственную ученым всех времен и народов.
В биологии и медицине наших дней живы и многие отрицательные стороны классической натурфилософии: характерное для последней уверенное объяснение явлений жизнедеятельности без достаточных на то фактических данных мы видим, когда, например, современный морфолог смело делает заключение об изменении функции той или иной структуры только на основании изменения ее строения, когда он, следуя моде, столь же смело изображает совсем еще неясную сущность того или иного биологического процесса в виде математических формул, считая это «высокой точностью» современных исследований, или в тех случаях, когда исследователь, стремясь придать «научный вид» своей работе, смело толкует факты, полученные с помощью самых элементарных, а нередко и устаревших методов, с позиций молекулярной биологии, привлекая для этого понятия о «репрессии», «депрессии», «транскрипции» и другие термины, в данный момент самые современные и «авторитетные».
Если не вызывает сомнений, что очередной качественный скачок в науке определяется уровнем ее развития, а осуществляется он «через» того или иного выдающегося ученого, то интереснейший вопрос о том, как конкретно происходит этот скачок, вследствие скудности литературных данных остается открытым. Большую роль отводят случаю и действительно отдельные примеры того, как было сделано открытие, трудно объяснить иначе. Известный русский терапевт И. В. Варвинский (1849) следующим образом описывает обстоятельства изобретения Лаэннеком стетоскопа: «В клинике Корвизара    Лаэннек заметил, что    этот профессор в некоторых случаях приближал ухо к месту грудной клетки, соответствующему положению сердца, чтобы слышать биение этого органа… В 1816 г. Лаэннек был призван на совещание о здоровье одной молодой особы, которая страдала припадками болезни сердца. Прикладывание руки к сердечной стороне и поколачивание груди не дали ясного понятия о свойстве болезненного состояния, отчасти по причине полноты особы. Ее возраст и пол препятствовали врачу приложить ухо непосредственно к стороне исследуемого органа. При этих обстоятельствах родилась в голове Лаэннека мысль воспользоваться явлением, известным в акустике, употребить как проводник звука какое-либо плотное тело. Он свернул в цилиндр тетрадь бумаги и, приложив его к стороне сердца больной одним концом, к другому приблизил ухо. Лаэннеку показалось, что при выслушивании сердца посредственном толчки этого органа ощущались несравненно явственнее, чем при выслушивании непосредственном». Этот эпизод дополняется следующим замечанием Г. Гезера (1890) о том, что мысль об аускультации пришла в голову Лаэннеку, когда он однажды наблюдал, как игравшие дети прикладывали конец деревянной палочки к уху, чтобы выслушивать шум, который они производили царапанием иголками на противоположном конце. Конечно, скорее всего это случайность, что Д. И. Менделеев пытался   попасть   в Медико-хирургическую академию, но не выдержал присутствия на вскрытии и упал в обморок (Слетов П. В. и Слетова В. А., 1933), а С. П. Боткин, наоборот, стал медиком после того, как ему не удалось поступить на математический факультет в связи с тем, что в то время в доме Боткиных жил А. И. Герцен, и кандидатура С. П. Боткина показалась неблагонадежной [Хохлова А. С., 1977].
Однако в подавляющем большинстве примеров в основе открытий видим не случайное стечение обстоятельств, а четкую предуготованность открытия длительной и высокой сосредоточенностью мысли на соответствующем предмете. В результате исследователь становится как бы сенсибилизированным ко всему, что имеет хотя бы какое-нибудь отношение к разрабатываемой проблеме, весь окружающий мир уже начинает преломляться в его сознании преимущественно сквозь призму данной проблемы, и в этих условиях любой эпизод, даже самый ничтожный и случайный в глазах окружающих, для этого ученого становится той искрой, которая дает вспышку, озаряющую истину. К сожалению, литература небогата сведениями о непосредственных импульсах к свершению качественного скачка в науке   и   психологических деталях последнего, т. е. о том мгновении, когда исследователь после длительного периода исканий вдруг осознает    правильное    решение проблемы. Источником такого мгновения может быть соответствующая фраза в случайно прочитанной книге, наблюдение, о котором столь же случайно было упомянуто в разговоре, оно может оказаться счастливым результатом необычного стечения обстоятельств    и   даже ошибки, допущенной исследователем по забывчивости, небрежности и т. д. Вот некоторые примеры.   Благодаря   исключительной внимательности к «мелочам», которым обычно не придают значения, а также «странной» привычке не выбрасывать чашки Петри до тех пор, пока не станет ясно, что они не дадут ничего нового, А. Флемминг сделал величайшее открытие — установил целебные свойства пенициллина. Важно, что примерно в таких же условиях ранее он открыл лизоцим, т. е. у него была собственная система наблюдений за бактериальными культурами, которой он придерживался очень строго. Беккерель случайно забыл в кармане ампулы с радием, и этот случай явился непосредственной причиной величайшего открытия. Но главное здесь все-таки в том, что этот случай произошел с Беккерелем, занимающимся проблемой и именно потому оказавшимся способным понять и оценить новое явление. Открытие рентгеновских лучей Д. Мастере (1927) вполне справедливо называет «одной из сказок науки». Действительно, почти невозможно представить себе комбинацию из вакуум-трубки, лежащей на столе, случайно находящейся на том же столе коробки с фотографическими пластинками и располагавшейся на ней книги с ключом, положенным по странной привычке Рентгена между ее страниц вместо закладки. Только великий и подготовленный ум мог разгадать эту комбинацию, когда на проявленной пластинке вдруг появилось изображение ключа. Рентген вспомнил, в какой последовательности вчера располагались на столе эти вещи, вновь расположил их таким же образом и пропустил искру сквозь трубку. Когда он увидел на проявленной пластинке силуэт ключа, он понял, что открыл какие-то невидимые лучи, способные проходить -сквозь толстую книгу и воздействовать на фотоэмульсию.
Многие читали в книге Мальтуса слова «борьба за существование», но только на Ч. Дарвина они произвели магическое действие, потому что именно этого понятия ему не хватало для окончательного завершения центрального положения эволюционной теории — учения о естественном отборе. Вот как об этом пишет сам Ч. Дарвин (1957): «Вскоре я понял, что краеугольным камнем успехов человека в создании полезных рас животных и растений был отбор. ‘Однако в течение некоторого времени для меня оставалось тайной, каким образом отбор мог быть применен к организмам, живущим в естественных условиях. В октябре 1938 года, т. е. спустя пятнадцать месяцев после того, как я приступил к своему систематическому исследованию, я случайно, ради развлечения прочитал книгу Мальтуса «О народонаселении» и так как благодаря продолжительным наблюдениям над образом жизни животных и растений я был хорошо подготовлен к тому, чтобы оценить значение повсеместно происходящей борьбы за существование, меня сразу поразила мысль, что при таких условиях благоприятные изменения должны иметь тенденцию сохраняться, а неблагоприятные — уничтожаться. Результатом этого и должно быть образование новых видов. Теперь я, наконец, обладал теорией, при помощи которой можно было работать, но я так сильно стремился избежать всякого предубеждения, что решил в течение некоторого времени не составлять в письменной форме даже самого краткого очерка ее. В июне 1842 г. я впервые решил доставить себе удовлетворение и набросал карандашом на 35 страницах очень краткое резюме моей теории». Любопытно, что то же самое понятие «борьба за существование», также взятое у Мальтуса, явилось и для Уоллеса разрешающим моментом в оформлении теории изменчивости видов, которую он, как известно, создал одновременно с Дарвином и независимо от него [Лапшин И. И., 1922; Стоун И., 1983].
Сотни медиков читали статью Л. Пастера «Исследования о гниении» до того, как на нее случайно обратил внимание Д. Листер, но только он, внутренне уже убежденный в том, что причиной нагноений в хирургической клинике являются мельчайшие живые организмы и уже ряд лет упорно работающий в этом направлении, оценил эту статью, понял, что он находится на верном пути и вскоре после этого создал свое великое учение об антисептике. Вот выразительное описание этого эпизода Д. Мастерсом в книге «Победа над болезнями»: «Как-то, сидя у себя в кабинете, в начале января 1865 г., Листер стал перелистывать еженедельные бюллетени Французской Академии. Дойдя до выпуска от 29 июня 1863 г., он обратил внимание на статью, озаглавленную «Исследования о гниении». Он начал читать ее, пробегая страницы французского текста с такой же быстротой, как если бы книга была написана по-английски. Просмотрев небольшую часть статьи, он наткнулся на слова: «Гниение вызывается живыми ферментами». Он остановился. Он понял все значение этой фразы и с волнением стал читать дальше. Когда он кончил чтение, в его возбужденном мозге явился ряд идей. Он нашел ключ к разгадке. Пастер, чью статью он только что прочел, дал ему его в руки».
Н. И. Пирогов, как свидетельствует Г. В. Бертенсон (1881), видел ряд недостатков крахмальных повязок Сетена, применяемых в военно-полевой хирургии. Устранить эти недостатки Н. И. Пирогову помог случай, который Л. Менье (1926) в своей «Истории медицины» описывает следующим образом: «До Пирогова никто гипса не применял. Гипс, например, не был известен англичанам и французам в Крымскую кампанию. Пирогов указывает, что почти за полтора года до осады Севастополя он впервые увидел в мастерской скульптора действие гипсового раствора на полотно. Он Догадался, что это можно применить в хирургии и тотчас же положил бинты и полоски холста, намоченные этим раствором, на сложный перелом голени. Успех был замечательный. Открытый косой перелом зажил без нагноения». Так возникла знаменитая пироговская неподвижная гипсовая повязка. Существует легенда о другом замечательном наблюдении, сделанном Н. И. Пироговым и реализованным им в новый выдающийся метод исследования: говорят, что, проезжая мимо Сенного рынка в Петербурге, Н. И. Пирогов обратил внимание на то, как четко вырисовываются взаимоотношения между мышцами и их фасциальными влагалищами на распилах замороженных свиных туш. Сосредоточенный в это время на разработке топографической анатомии фасций человеческого тела, Н. И. Пирогов сразу понял, что жизнью ему подсказан замечательный методический подход к решению проблемы. Впоследствии с помощью этого метода на распилах замороженных трупов Н. И. Пирогов создал известный атлас топографической анатомии фасций. В настоящее время это замечательное творение Н. И. Пирогова переживает свое как бы второе рождение в связи с развитием компьютерной томографии. Последняя, как известно, позволяет прижизненно рассмотреть тело человека на рентгеновских снимках, представляющих собой серии поперечных «срезов» различных его областей. Для более четкого анализа изображений, представленных на томограммах, каждая из них сопровождается соответствующими анатомическими срезами, сделанными с замороженных трупов. Несмотря на полное методическое и иллюстративное тождество этих срезов с пироговскими и всемирную известность пироговского атласа, авторы американского руководства ни словом не упоминают о Н. И. Пирогове, предлагая, по-видимому, читателю свою работу как вполне оригинальную. П. К. Энгельмейер (1911) приводит ряд открытий, похожих по своему происхождению на пироговское. Одно из них касается открытия Келлером того, что бумагу можно делать из древесины: в газетах того времени много писали о дороговизне бумаги, и когда Келлер увидел, что соты ос очень похожи на серую оберточную бумагу, он подумал, что они, вероятно, сделаны из измельченной древесины и что, следовательно, последняя может быть источником для получения бумаги.
Сохранились уникальные свидетельства того, что решающее мгновение в поисках правильного решения той или иной задачи может наступить во сне. Любопытно, что такой механизм «внезапного озарения» присущ не только деятелям разных областей науки, но и представителям художественного творчества, т. е. имеет характер некоей общей закономерности.
Из устного рассказа Д. И. Менделеева [цитировано по Лапшину И. П., 1922, т. 2, с. 81] следует, что, хотя на определенном этапе работы у него уже сложилось общее представление о расстановке элементов, выразить это в виде четкой таблицы он еще не мог. Позднее произошло следующее. Три дня и три ночи Д. И. Менделеев не спал, безуспешно пытаясь составить таблицу. Наконец, под влиянием крайнего утомления он лег спать и тотчас заснул. Во сне он вдруг ясно увидел таблицу, в которой элементы были расставлены, как нужно. Д. И. Менделеев проснулся и сразу записал таблицу на клочке бумаги. Впоследствии только в одном месте оказалась нужной поправка.
В книге, посвященной У. Кеннону, М. Г. Ярошевский и С. А. Чеснокова (1976) следующим образом излагают сообщенные У. Кеннону его другом О. Леви детали того, как последний нашел схему эксперимента, позволившего доказать химическую природу передачи нервного импульса: «Предположение о том, что некоторые вещества способны производить эффекты, подобные действиям симпатических нервов и вагуса, высказывались до О. Леви и были ему, занимавшемуся проблемой передачи нервного импульса, конечно, знакомы. Однако экспериментального доказательства гипотезы не было. Замысел эксперимента, способного ее подтвердить, родился у Леви во сне. Как-то, задремав после чтения пустячной новеллы, он проснулся от сверкнувшей идеи и быстро ее записал. Однако утром он с ужасом обнаружил, что не может разобрать собственные каракули. Леви пошел в лабораторию, надеясь, что в -окружении знакомых приборов воспроизведет ускользнувший план опыта. Но сколько он ни вертел в руках свою запись, «инсайт» не повторялся. Он пришел к нему опять же во сне, в следующую ночь. На этот раз он записал свои мысли достаточно разборчиво и, придя на другой день, выполнил эксперимент, который Кеннон назвал одним из самых красивых в истории биологии». Эту историю О. Леви позже рассказал и Г. Селье (1972).
Аналогичный эпизод находим в известном очерке В. В. Маяковского «Как делать стих» (1951): «Я два дня думал над словами о нежности одинокого человека к единственной любимой. Как он будет беречь и любить ее? Я лег на третью ночь спать с головной болью, ничего не придумав. Ночью определение пришло:
 
Тело твое
буду беречь и любить,
как солдат, обрубленный войною,
ненужный, ничей
бережет
свою единственную ногу.
 
Я вскочил, полупроснувшись. В темноте обугленной спичкой записал на крышке папиросной коробки — «единственную ногу» и заснул. Утром я часа два думал, что это за единственная нога записана на коробке и как она сюда попала. Улавливаемая, но еще не уловленная за хвост рифма отравляет существование: разговариваешь не понимая, ешь не разбирая, и не будешь спать, почти видя летающую перед глазами рифму».
А вот рассказ известного советского авиаконструктора О. К. Антонова (1976): «Когда конструировали «Антея», особенно сложным был вопрос о схеме оперения. Простой высокий киль с горизонтальным оперением наверху при всей ясности и заманчивости этой схемы, рекомендованной аэродинамиками, сделать было невозможно: высокое вертикальное оперение скрутило бы, как бумажный пакет, фюзеляж самолета, имевший огромный вырез для грузового люка шириной 4,4 метра и длиной 17 метров. Разделить вертикальное оперение и повесить «шайбы» по концам стабилизатора тоже было нельзя, так как это резко   снижало   критическую скорость флаттера оперения.
Время шло, а схема оперения никак не находилась.
Как-то раз, проснувшись ночью, я стал по привычке думать о главном, о том, что больше всего заботило и беспокоило. Если половинки «шайбы» оперения, размещенные на горизонтальном оперении, вызывают своей массой флаттер, то надо расположить шайбы так, чтобы их масса из отрицательного фактора стала положительным… Значит, надо сильно выдвинуть их и разместить впереди оси жесткости горизонтального оперения…
Как просто!
Я тут же протянул руку к ночному столику, нащупал карандаш и записную книжку и в полной темноте набросал найденную схему. Почувствовав большое облегчение, я тут же крепко заснул».
Итак, отдельный факт, происшествие, своеобразное стечение обстоятельств и т. п. остаются в истории науки и искусства в качестве «счастливых случайностей» лишь тогда, когда они падают на соответствующую, заранее подготовленную почву, которая ждет их, как вспаханная земля ждет зерно. «Случай не творит, а лишь способствует выявлению творческого акта ученого или художника, ускоряя разряд его творческой энергии; в этом смысле случай — не причина творческого процесса и даже не стимул к творчеству, а в лучшем случае — лишь внешний повод, толчок к ассоциации творческих замыслов и устремлений ученого и художника с той или иной комбинацией наблюдений, фактов, событий. Появление того или иного повода как толчка к открытию и изобретению — дело простого случая, но использование такого повода как толчка к разряду творческой энергии изобретателя или ученого отнюдь не игра случая, а неизбежный и строго закономерный акт выявления его творческой энергии» [Грузенберг С. О., 1924]. И. П. Павлов говорил: «Если нет в голове идеи, то и не видишь фактов».
Сказанное свидетельствует о том, что не один упорный труд, как думают одни исследователи, и не одно «внутреннее озарение», как полагают другие, а диалектический синтез обоих этих условий дает науке новое слово. Упорный, настойчивый труд и обдумывание проблемы подготавливают это новое слово как бы количественно и, может быть, подсознательно, а вспышка воображения знаменует собой то мгновение, когда это количество переходит в новое качество, т. е. в новую мысль, новую теорию, новое решение вопроса, новый метод и т. д. Момент вспышки по времени случаен, по существу же он закономерен. Сказанное не означает, что всегда должен возникнуть синтез обоих этих условий. Напротив, по-видимому, неизмеримо чаще случается, что даже упорный длительный труд так и не заканчивается важной синтетической мыслью у одних ученых, а следующие одна за другой вспышки воображения без твердой фактической основы выходят в беспочвенное фантазирование у других, ибо, как сказал наш знаменитый сатирик: «ничто так не окрыляет фантазию, как отсутствие фактов» [Салтыков-Щедрин М. Е., 1951]
Что можно сказать о возрасте ученых, в котором они создают свое основное произведение, т. е. когда их творческая мысль получает наиболее полное и законченное воплощение? Систематическое изучение этого вопроса, т. е. основанное   на   анализе   биографий большого числа выдающихся исследователей, насколько известно, не проводилось и высказывать тут можно только предварительные суждения. Знакомство с творческой деятельностью ряда крупнейших представителей естествознания как будто свидетельствует о том, что главная, центральная, идея у многих из них выкристаллизовывалась почти в законченном виде еще в самом начале творческого пути, а главный труд жизни, который мы называем «классическим», они опубликовывали, как правило, в молодом возрасте. Так, например, представление об общей схеме кровообращения у В. Гарвея сложилось к 37 годам,   А. Везалий   опубликовал свой гигантский труд — новую, можно сказать, современную анатомию человека — в 29 лет, Ч. Дарвин сделал набросок теории происхождения видов   в возрасте 33 лет,    И. М. Сеченов издал «Рефлексы головного мозга», когда ему было 34 года, Т. Шванн сформулировал клеточную теорию в 29 лет, Р. Вирхов опубликовал «Целлюлярную патологию» в 37 лет, Д. И. Менделеев сделал сообщение об открытом им периодическом законе элементов, когда ему было 35 лет. «Ньютон дал исчисление бесконечно малых величин, закон тяготения и анализ света, еще не достигнув 25-летнего возраста, Линнею было 24 года, когда он составлял свою систему размножения растений, Маейр, Джоуль и Гельмгольц высказали основные идеи принципа сохранения энергии, не достигнув 28 лет, Гельмгольц и Дюбуа Реймон реформировали физиологию в середине XIX века, не достигнув   в среднем   25 лет»    [Блох М. А., 1920] и т. д. П. И. Вальден (1918) по этому поводу писал: «Просмотрев все выдающиеся научные открытия, в частности, все новые, смелые теории в химии и физике с конца XVIII века по наше время, я получил результат, что наибольшее их число   относится к ученым, возраст которых колебался от 25 до 30 лет. Всматриваясь в эти результаты, сопоставляя таковые с влиянием школы и школьного обучения на творческую силу, мы легко поймем,    что   этот критический возраст представляет собой то состояние в духовном развитии, когда творческие инстинкты,    сочетаясь    с постепенно приобретенными знаниями, еще не лишившись своей первичной свежести, когда научные фантазия, самобытность, пытливость и смелость еще преобладают над внутренними духовными сопротивлениями, обусловленными критикою, осторожностью и опытом». Сказанное вовсе не исключает того, что многие исследователи вносили немалый вклад в разработку разных научных проблем на протяжении всей своей творческой деятельности, но здесь упомянут их главный труд, ставший вехой на многовековом историческом пути биологии и медицины и потому занимающий центральное место в их научном наследии. Обычно со временем    имя   ученого    столь прочно ассоциируется с этим его главным трудом, что они становятся своеобразными синонимами (Дарвин — происхождение видов, Мендель — наследственность, Вирхов — целлюлярная патология, Менделеев — периодическая система элементов, Кахаль — нейронная теория, Мечников — фагоцитоз, Введенский – парабиоз, Ухтомский — учение о доминанте, Аничков — атеросклероз и т. д.).
Если отмеченная «возрастная» закономерность появления великих открытий справедлива, то в ней есть и такие яркие исключения, как творческая деятельность И. П. Павлова: внеся в молодые годы крупнейший вклад в физиологию пищеварения, он после 60 лет дал не меньший, а, может быть, даже еще больший толчок дальнейшему развитию физиологии ЦНС, заложив основы материалистического учения о высшей нервной деятельности. Тут нужно учесть, однако, следующую примечательную деталь: все три составные и как бы самостоятельные части творческой деятельности И. П. Павлова — учение об усиливающем нерве сердца, физиология пищеварения и учение об условных рефлексах — как бы нанизаны на одну идейную нить, а именно на нервизм и на понимание организма как единого целого, на нить, которая стала руководящей линией в творческой деятельности этого замечательного ученого еще в самые молодые его годы и оставалась неизменной до глубокой старости, кстати, лишенной у него каких бы то ни было признаков снижения ясности ума и творческой активности.
Следует учесть, что отмеченный выше возраст ученых, в котором ими были сделаны открытия, — это годы окончательного оформления основной идеи, и, следовательно, первые проблески ее, конечно, относятся к значительно более раннему периоду. Следовательно, центральное положение какого-либо крупного теоретического обобщения может рождаться не только на основе личного — фактического материала исследователя, но и в результате предшествующей ему теоретической подготовки, привлечения внимания к тому или иному вопросу еще в студенческие годы и большой работы по переосмысливанию под иным углом зрения уже накопленных наукой материалов. Дальнейшая творческая жизнь ученого уходит на всестороннюю разработку этой первичной идеи. Действительно, одно из величайших обобщений естествознания, сделанное Ч. Дарвином, сложилось у него через небольшой период времени после того, как он стал натуралистом, а «происхождение видов» появилось только через 15 лет после этого, так как Дарвин в течение всего периода времени с необыкновенным терпением подбирал фактический материал для доказательства и развития своей теории. К. А. Тимирязев (1923, с. 94) писал: «на первой стадии своего труда Дарвин представляется нам творцом гениальной гипотезы… но еще мало напасть на счастливую мысль, — нужно ее развить. На этой стадии натуралист наиболее нуждается в том качестве, которое особенно характеризует деятельность философов и математиков, — в способности выследить мысль во всех ее изгибах, усмотреть, до мельчайших подробностей, последствия, вытекающие из общего положения, предупредить все возможные противоречия. И в этом отношении труд Дарвина представляется редко достигаемым образцом». История науки сохранила много примеров такого рода, в частности, Р. Вирхов реализовал идею приложения клеточной теории к патологии сначала в небольшой статье под названием «Целлюлярная патология» и лишь несколько лет спустя эта идея получила полное свое выражение в его знаменитой, сразу получившей широкую известность книге под тем же названием. Таким образом, нередко многолетняя работа по сбору фактического материала не столько предшествует формулированию капитального теоретического обобщения, сколько следует за ним в порядке детальной разработки идеи, промелькнувшей еще у истоков работы в результате обдумывания предшествующих данных науки и начального личного опыта исследователя.
Тщательная, всесторонняя разработка основной идеи, продолжающаяся в течение многих лет после первичного ее опубликования, обусловливается, конечно, в первую очередь неослабевающим интересом ученого к своему «детищу». Опыт показывает, что очень часто новое встречают враждебно, и чем крупнее и «общетеоретичнее» это новое, чем более радикальными изменениями сложившихся представлений оно чревато, тем более отрицательную реакцию оно вызывает в научных кругах. Начинается борьба за новую теорию, точку зрения, метод лечения и т. д., борьба трудная, многолетняя, мучительная и на первых порах не так уж редко заканчивающаяся неудачно для новатора. В истории биологии и медицины значительно труднее подобрать примеры быстрого принятия нового, чем, наоборот, отрицательного к нему отношения. Достаточно вспомнить яростную кампанию, поднятую лондонскими врачами против В. Гарвея в связи с опубликованной им новой теорией кровообращения; нежелание Королевского Общества напечатать статью Э. Дженнера об оспопрививании; злобную травлю Л. Пастера; за баллотировку кандидатуры Д. И. Менделеева (уже открывшего периодический закон элементов) на выборах в члены Академии Наук; резкую оппозицию, которую встретило учение И. И. Мечникова о фагоцитозе; тот факт, что одно из величайших достижений медицины — антисептика, созданная англичанином Д. Листером, получила признание в Англии только после ее внедрения в практику во многих других европейских странах; многолетнюю ожесточенную «борьбу за дарвинизм» и бесконечное множество подобных им примеров. Любопытно, что резкая, а подчас и грубая оппозиция новому нередко возглавлялась крупными представителями науки, в свое время уже испытавшими такую же участь по отношению к своему собственному учению.
Нередко приходится слышать, что биология и медицина в наше время развиваются значительно быстрее, чем раньше, что успехи их становятся все более грандиозными и теперь на современников они производят значительно более сильное впечатление, что, наконец, сделать крупное открытие в XX веке труднее, чем это было я XVIII или в XIX веках, так как все уже сделано, и теперь, чтобы добыть что-либо действительно новое, нужны и более тяжелый труд, и совсем иное техническое оснащение, и большой коллектив исследователей, и целый ряд других условий. В этом, довольно популярном сейчас, мнении много субъективного.
Прежде всего, следует отметить, что очень трудно дать сравнительную оценку значимости исследований, сделанных в разные исторические периоды. Действительно, почему достижения биологии и медицины XX века — создание сульфаниламидов и антибиотиков, открытие генетического кода и структуры ДНК, успехи молекулярной биологии, трансплантологии, хирургии, биохимии и др. — следует считать более грандиозными и более крупными, чем такие достижения этих наук в XIX веке, как клеточная теория, эволюционное учение, целлюлярная патология, основы электрофизиологии, открытие возбудителей важнейших инфекционных болезней, наркоз — величайшее открытие всех времен и народов, избавившее человека от боли и открывшее безграничные перспективы для хирургии, трансплантологии и т. д.? Все эти и многие другие успехи биологических наук в XIX веке — фундамент, на котором развиваются эти науки сегодня.
В формировании взгляда о большей масштабности и значимости современных нам открытий в биологии и медицине сравнительно со сделанными, в частности в прошлом веке, немаловажную роль играет следующая психологическая деталь: достижения биологических и медицинских, как впрочем, и всех других наук, всегда производили и до сих пор производят несравненно большее впечатление на современников, нежели на потомков. Время быстро стирает сенсационность научных достижений, и уже через несколько десятков лет после их свершения сведения о них ограничиваются не более чем несколькими абзацами соответствующего учебника. Например, о величайшем достижении науки — открытии возбудителя легочной чахотки — в современном учебнике сказано более чем лаконично: «В 1882 г. Р. Кох открыл возбудителя туберкулеза- палочку, названную его именем». А можно себе представить то огромное впечатление, которое произвело то же короткое сообщение об открытии на его современников, т. е. в то время, когда таинственная, страшная, казалось бы, непобедимая болезнь уносила сотни и тысячи молодых человеческих жизней. Ежечасно во всех концах земного шара машинально, без каких-либо эмоций и даже вообще, не ассоциируя с конкретной человеческой личностью, миллионы людей говорят: «рентгеновский кабинет», «рентгенологическое исследование», «наркоз» и т. д. Этим спокойным, чисто утилитарным отношением к величайшим достижениям человеческой мысли сменилась буря восторженных откликов, которыми сопровождались первые сообщения об этих открытиях в годы их стремительного внедрения в медицинскую науку и практику. Не только восторженность, но и форма выражения этих откликов совершенно неотличима от той, которой мы пользуемся сегодня, говоря о достижениях науки XX века: «Исследование законов природы никогда не представляло таких изумительно быстрых успехов, как в наше время. Без преувеличения можно сказать, что теперь каждый год ознаменовывается новыми более или менее блистательными открытиями, весьма важными и плодотворными или по тому значению, которое получают они в науке, или по тем приложениям, к которым подают повод в практической жизни образованных народов. Перед нашими глазами на деле осуществляются такие чудесные события, какие прежде считались возможными только в самом смелом и пылком воображении», — писал в 1856г. известный отечественный метеоролог М. Спасский. Несомненно, открытие радикальных методов борьбы со злокачественными опухолями будет торжеством всего человечества, но также несомненно, что уже вскоре об этом достижении науки будут вспоминать главным образом при необходимости посещения врача.
Мы быстро привыкаем к достижениям науки и пользуемся ими, забывая и о них самих, и о том, как и при каких обстоятельствах они были сделаны, а об их авторах в лучшем случае вспоминаем в связи с юбилейной датой. Этим между прочим судьба научных достижений и их творцов отличается от судьбы произведений искусства: последние и для современников, и для потомков сохраняют одинаковую свежесть, нередко со временем они воспринимаются даже более глубоко, а автор их всегда стоит рядом с ними. Мы обычно говорим: «вчера я перечитывал такого-то писателя», «я посетил выставку такого-то замечательного художника», «слушал концерт из произведений такого-то своего любимого композитора» и т. д. Но, пожалуй, единицы, а скорее никто из тысяч пассажиров, ежедневно проезжающих по огромному красивому мосту, не задумываются о том, кто же и как создал это замечательное «техническое произведение искусства». Ни у врача, ни у каждого из миллионов спасенных больных, ранее считавшихся обреченными, просто нет повода думать о тех, кто стоит за сложными и непонятными названиями чудодейственных препаратов, кто колоссальным напряжением творческой мысли и физических сил создал эти удивительные по сложности и изяществу произведения «химического искусства» (эта тема прекрасно развита в известном рассказе А. П. Чехова «Пассажир 1-го класса»). Возможно, так и должно быть: наука предоставляет нам удобства, которые мы приобретаем и которыми пользуемся, искусство же приносит нам интеллектуальное или эмоциональное удовольствие и, чтобы получить его, мы должны каждый раз и в одинаково полной мере общаться с первоисточником.
Так же осторожно, как к мнению о большей масштабности современных открытий в биологии и медицине, сравнительно со сделанными в прошлом, следует относиться и к нередко высказываемой точке зрения о том, что теперь достигнуть крупного успеха в этих науках труднее, чем раньше. Нельзя оспаривать, что в методическом отношении работа современного исследователя сложна. Но, видимо, свои трудности в такой же мере стояли и перед авторами прошлого. Достаточно вспомнить, что Р. Вирхов заложил в «Целлюлярной патологии» практически все главные основы современной патологической анатомии, не имея в своем распоряжении ни одного красителя, ни микротома, т. е. возможности приготовления срезов, и пользуясь только методом расщипывания тканей и воздействием на них для лучшей видимости уксусной кислотой, глицерином и т. д. Вряд ли при таких скромных методических возможностях сделать описание морфологии основных патологических процессов составляло менее сложную задачу, чем, например, изучение этих же процессов с помощью электронного микроскопа. И. М. Сеченов (1952) писал, что «если обратиться с психическим анализом даже к самым зачаточным проявлениям цивилизации в человеческом обществе, то мы встречаем уже человека одаренным всеми теми умственными средствами, которые делают из него наблюдателя, мыслителя, ученого и художника. Трудно думать в самом деле, чтобы на изобретение, например, искусственного способа добывания огня или способа выработки из руд железа, меди и пр. потрачено было менее умственной энергии, чем на любое из новейших технических или научных открытий. Притом психические факторы, работавшие в том и другом случае, мы не можем не признать за тождественные. Мысль эту можно, я полагаю, скрепить следующим соображением: если бы доисторических изобретателей искусственного огня и приготовления бронзы перенести с детства в XIX столетие, то из них вышли бы знаменитые физики, химики или техники». В свете сказанного, правильнее не заниматься схоластическим и ненужным спором о том, кому было труднее работать — нам или предшествующим поколениям, а считать, что поскольку основные трудности научного исследования заключаются в осмысливании наблюдений и обобщении фактов, т. е. в работе мысли, то скорее всего исследователи всех времен находились и впредь будут находиться примерно в равном положении.
Чем меньше мы замыкаемся в рамки так называемых современных проблем естествознания, углубляясь в их прошлое, тем ощутимее утрачиваем чувство новизны этих проблем и тем больше нам начинает казаться, что все это уже было, что десятилетиями и столетиями ученые «на разные лады», с разных точек зрения и разными методами занимались и занимаются решением определенной группы в принципе одних и тех же вопросов. Мы начинаем ясно видеть, что эти вопросы освещаются светом идей ученых и философов древности, впервые поставивших их и нередко давших им правильное общее решение. В дальнейшем в течение столетий шла непрерывная разработка этих вопросов в бесконечно ветвящихся специальных отраслях естественных наук, и, прослеживая это движение исследовательской мысли, мы все время ощущаем постепенный и неуклонный переход от общего, неопределенного ко все более частному, конкретному, точному. И какой бы специальный, узкий вопрос мы ни рассматривали, каким бы принципиально новым, не имеющим никаких аналогий в прошлом он нам поначалу ни казался, всегда при историческом его рассмотрении, через определенное число шагов назад перед нами начнет сначала едва уловимо, а затем все более отчетливо вырисовываться тесная связь этого вопроса с той или иной «старой» проблемой. И станет видно, что к этому вопросу не раз уже обращались, что в разное время разные ученые, насколько им позволяли возможности, продвигали его вперед и передавали следующим поколениям каждый раз в несколько «улучшенном», «усовершенствованном» виде. Характеризуя этот принцип движения исследовательской мысли, В. И. Ленин писал: «Познание человека не есть (respective не идет по) прямая линия, а кривая линия, бесконечно приближающаяся к ряду кругов, к спирали»1.
 
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 29, с. 322.
 
Одно из стихотворений В. Гете в переводе звучит так: «Верное было давным-давно найдено, оно связало благородные умы человечества между собой — коснись этой древней правды».
Это не означает того, что смысл научных изысканий каждого нового поколения ученых состоит только в развертывании и уточнении «старых» идей и положений. Такое «преформистское» понимание хода научной мысли было бы упрощенным: в самых глубоких и проницательных высказываниях «старых» авторов не могло быть даже в зачатке отражено все бесконечное разнообразие материального мира, в них правильно отражались лишь самые общие закономерности, по ходу дальнейшей разработки которых появлялись и принципиально новые направления и проблемы.
В процессе познания человеком природы, с одной стороны, расширяются и все более конкретизируются его представления о наиболее общих закономерностях окружающего мира — о непрерывном движении материи и формах его движения, о внутренних противоречиях как движущей силе развития, о соотношении части и целого, переходе количественных изменений в качественные и т. д. Это — движение исследовательской мысли по большой, главной спирали. В это движение представители биологии и медицины наряду со всеми другими деятелями науки вносят свой специфический вклад, разрабатывая такие философски-методологические проблемы, как проблема индивидуального развития, тканевой дифференцировки, организма как целого, общего и местного, соотношения структуры и функции и др. С другой стороны, эта главная спираль познания включает в себя многочисленные частные, более узкие и более специализированные спирали, в рамках которых и накапливаются те принципиально новые фактические данные и направления исследований, о которых и догадываться не могли не только далекие, но даже близкие нам предшествующие поколения ученых. И если смотреть на достижения научной мысли исключительно с позиций этих частных спиралей, то, конечно, они не могут не казаться совершенно новыми, ничего общего не имеющими с тем, что было сделано ранее. Но если эти же достижения оценивать под углом зрения магистрального пути прогресса науки,
то новизна их несколько поблекнет, так как сразу выявится их идейная подчиненность той или иной «вечной» проблеме, которая, дополненная и развитая новыми фактическими данными, делает очередной шаг на пути своего собственного поступательного развития.
Так, например, в результате использования очень сложных новых методов исследования становится все более очевидным, что независимо от традиционной классификации клеток организма по их тканевой принадлежности и функциональной специфике все они, кроме этого, могут быть разделены на две большие группы, а именно на клетки, усиливающие ту или иную функцию организма и ослабляющие, притормаживающие ее. С точки зрения узкоспециальной «цитологической» спирали — это очень важные фактические данные, не имеющие ощутимых корней в классическом учении о клетке, т. е. абсолютно новые. В более широком плане — это данные, развивающие старую проблему регуляции функций и поддержания гомеостаза в системе целостного организма на основе уже известного принципа антагонистических влияний, а именно конкретизирующие этот принцип в структурном отношении. Наконец, если смотреть на эти же данные еще более широко, а именно с точки зрения главной спирали развития наших представлений об окружающем мире, то они тоже будут новой струей, но вливающейся уже в проблему единства противоположностей как движущей силы всякого развития, струей, обогащающей и развивающей новыми доказательствами из области биологии эту старую философскую проблему.
За последние 25-30 лет достигнуты огромные успехи в изучении как тончайшего строения клетки, так и функционального значения каждой из ее многочисленных ультраструктур. Теперь уже на повестку дня встал вопрос о взаимоотношении и взаимодействии всех этих составных частей клетки, т. е. о ее работе как целостной, полифункциональной системы, составленной из своих собственных крошечных «внутренних органов». Для низшей «цитологической» спирали развития — это вопрос совершенно новый, в плане более крупной «организменной» спирали — это новый (внутриклеточный макромолекулярный) аспект «старой» проблемы о принципах работы любой сложной системы как единого целого, а для одной из больших философских проблем — проблемы взаимоотношения части и целого, единичного и общего — это не более чем еще один повод для ее обсуждения и дальнейшей конкретизации на основе современных фактических данных медико-биологических наук. И так очень многие частные вопросы естествознания при обдумывании их в историческом плане оказываются имеющими связи с магистральными путями движения исследовательской мысли.
Таким образом, новые фактические данные, полученные в биологии и медицине, являются и новыми, и старыми одновременно. Ученому, оценивающему эти достижения исключительно в рамках узкоспециальных, частных спиралей, они всегда будут казаться совершенно новыми, а потому разрозненными, оторванными друг от друга, и он не сможет уловить общего хода и основных перспектив развития исследовательской мысли. Напротив, тот, кто будет смотреть на успехи науки «излишне» широко и видеть в них не более чем повторение старого, давно уже всем хорошо известного, тот пройдет мимо главного, ради чего человек познает окружающий мир, т. е. мимо практической значимости и приложимости этих успехов. В результате суждения обоих окажутся ограниченными, хотя и по-разному.
В связи со сказанным не лишне подчеркнуть принципиальную ошибочность все еще весьма популярного афоризма: «новое — это хорошо забытое старое», который обычно произносится с претензией на житейскую мудрость, а в действительности изобличает человека, мало сведущего в истории научной мысли и не понимающего основных закономерностей ее развития. Если новое только повторяет хорошо забытое старое, то такому новому есть точное определение — плагиат. Настоящее же новое, даже тесно связанное со старым, крайне «похожее» на него, всегда несет в себе хотя бы крупицу того, чего нет в этом старом, развивает дальше это старое и продвигает вперед общую разработку данной проблемы. И тот, кто знает, как неимоверно трудно сказать в науке действительно новое слово, а не повторять того, что уже не раз говорили другие, тот воздержится от того, чтобы это новое слово назвать «хорошо забытым старым». Поэтому и необходимо хорошее знание истории науки вообще и истории развития идей в особенности, чтобы точно оценивать то, что выдается за принципиально новое, правильно понимать его меру и значимость взятого не самого по себе, что нередко чревато ошибкой преувеличения, а рассмотренного в контексте многолетнего движения исследовательской мысли по данному вопросу. Такой подход помогает каждому исследователю «всех строже оценить свой труд», не преувеличивая значения сделанного. В значительной мере именно пренебрежением и невниманием к исторической стороне объясняется то, что появляющиеся время от времени «теории» и «концепции» задерживаются на горизонте науки значительно дольше, чем они этого заслуживают, вскармливают на своей почве ложные авторитеты, отнимают время на дискуссии низкого теоретического уровня. Эти накладные расходы на науку всегда наносят вред настоящим ученым и притормаживают общий ход исследовательской мысли, делая его более сложным и извилистым, чем он мог бы быть.
Определение степени новизны научного исследования в области биологии и медицины — задача сложная и весьма деликатная, требующая со стороны такого оценщика всесторонних знаний, высокой степени объективности и доброжелательности, понимания строгой преемственности в движении исследовательской мысли, т. е. того, что она нередко десятилетиями и столетиями вращается вокруг одной и той же вечной проблемы, освещая ее со все новых сторон и все более проникая в ее сущность. Такими вечными, а точнее бесконечными, проблемами в биологии и медицине были и навсегда останутся проблемы развития и дифференцировки, единства структуры и функции, части и целого, взаимоотношения организма и среды, механизмов поддержания гомеостаза, высшей нервной деятельности (сознания), наследственности, сущности качественных отличий живого от неживого (борьба материалистов с виталистами) и др. В этих условиях очень важно не упускать из виду тех крупиц нового, которые растворены в массе «хорошо знакомого» и «давно известного старого».
Эта сторона научной деятельности человека, конечно, с известными оговорками, весьма напоминает некоторые характерные черты его художественного творчества: в последнем, может быть, в «еще более четкой форме проступает «вращение» вокруг одних и тех же вековых тем (любовь, дружба, героизм, патриотизм, коварство и т. д.), все глубже и разностороннее раскрываемых в непрерывно меняющихся исторических условиях, причем плоды такого «вращения» в искусстве, как правило, не воспринимаются в качестве повторения старого. Аналогия тут не формальная: в обоих случаях, т. е. в науке и искусстве, речь идет в конечном счете об отображении в сознании человека и его делах одних и тех же законов окружающего мира, но ведущегося разными методами и с разной направленностью и целевой установкой. Своеобразие процесса познания в том и в другом случае, возможно, состоит в том, что в искусстве этот процесс идет преимущественно как бы в горизонтальной плоскости, т. е. за счет все расширяющегося разнообразия того или иного явления, показа все новых и новых его сторон и вариантов в новых социальных условиях, в то время как в науке он, как штопор, движется по спирали в глубь явления, шаг за шагом приближаясь к его биологической сущности: в древних, средневековых и современных произведениях искусства любовь описана хотя и по-разному, но одинаково ярко, что же касается представления о ее физиологической сущности, то оно за то же время шагнуло практически от нуля до раскрытия сложнейших и тончайших условно рефлекторных, гормональных, биохимических и других механизмов, лежащих в основе этого чувства. К. Бернар (1866) по этому поводу писал, что «литературные и художественные произведения никогда не стареют в том смысле, что они суть выражения чувств неизменных, как человеческая природа. Можно прибавить, что философские идеи представляют стремления человеческого ума, одинаково свойственные всем временам. Итак, здесь весьма любопытно видеть, что нам оставили древние, потому что в этом отношении они могут еще служить нам образцом. Но наука, представляющая то, что узнал человек, существенно подвижна в своем выражении; она изменяется и усовершенствуется по мере того, как увеличиваются приобретенные познания. Наука настоящего времени поэтому необходимо выше науки прошлого времени, и нет никакой причины искать приращения для современной науки в познаниях древних. Их теории необходимо ложные, так как они не заключают в себе фактов открытых впоследствии, не могут иметь никакой действительной пользы для наук настоящего времени. Итак, всякая опытная наука может делать успехи, только подвигаясь вперед и преследуя свои цели в будущем. Было бы неверно думать, что ее следует искать в изучении книг, завещанных нам прошедшим. В них можно найти только историю человеческого духа, что совсем иное дело».
Такая точка зрения, может быть, и правильная с позиций «чистой науки», вместе с тем грешит пренебрежением к историческому анализу движения исследовательской мысли. Помимо важных теоретических аспектов этого анализа, о чем говорилось выше, существует немаловажная и практическая сторона дела, в частности такая, как вопрос о предшественниках и основоположниках, о тех, кто почти бесследно исчез с горизонта науки, и тех, кто остался в ее истории.
Известно, как много настоящих тяжб возникло в разные времена на этой почве. Если не знать в деталях историю Допроса того, что было сделано и сказано каждым из претендентов на приоритет в создании той или иной теории, то подчас невозможно объективно и точно выделить действительного ее творца. И происходит это потому, что нередко на протяжении десятков лет многие исследователи высказывали по тому или иному вопросу по существу идентичные мысли, хотя наука за это время в фактологическом отношении уходила далеко вперед. И если деятеля искусства, вернувшегося к той или иной вечной проблеме человеческих отношений, но под своеобразным и новым углом зрения, мы не относим к плагиаторам, то столь же осторожным в этом отношении следует быть и при оценке индивидуального вклада, который был внесен каждым из ученых, принимавших участие в многолетней истории разработки той или иной вечной проблемы естествознания, вплоть до ее «завершения».
По-видимому, творцом и основоположником следует считать того, кто представил новую концепцию в столь совершенном фактическом и теоретическом ее обосновании, что она произвела переворот во взглядах, была взята на вооружение учеными и открыла перспективы дальнейших исследований, т. е. рубежом, где заканчиваются «интересные мысли», «талантливые догадки» и «гениальные гипотезы» и начинается реальная жизнь этих взлетов исследовательской мысли, является практика — тот момент, когда ученые начинают в своей работе руководствоваться новыми, передовыми идеями и, развивая на основе этого принципиально новые направления исследований, перевооружают человека в его практической деятельности. Таким образом, труды, которые мы называем эпохальными, например эволюционная теория, не только кладут начало новому периоду в развитии науки, но одновременно завершают длительный период исканий и постепенного созревания нового в недрах старого. И нужно не только чтить память творца той или иной теории, но с благодарностью вспоминать и всех предшествующих ему исследователей, которые обеспечивали постепенное созревание этой теории до тех пор, пока спелый плод не был снят последним из них.
Особенностью движения исследовательской мысли является то, что на разных спиралях ее движение происходит с разными скоростями. Быстро движется научная мысль по самым малым, узкоспециализированным спиралям, где происходит накопление первичных фактических данных. Этот процесс, особенно в последние годы, происходит почти лавинообразно. Медленнее развивается научная мысль по спирали, на которой производится «сборка» первичных обобщений, относящихся к той или иной конкретной проблеме. Еще более замедляется это движение на уровне крупных общебиологических и общепатологических обобщений и совсем-медленно вносятся дополнения в основные закономерности процессов жизнедеятельности. Для удобства обратимся к одному из тех примеров, на которые мы уже ссылались, рассмотрев его под иным, чем ранее, углом зрения. Речь идет об антагонистической регуляции функций. Быстро и непрерывно текущий процесс накопления первичных материалов, касающихся структурно-функциональных особенностей клеток различных тканей, вначале позволил прийти к выводу о том, что в принципе в организме есть клетки, которые не входят в систему эндокринных желез, но обладают внутрисекреторной функцией. Дальнейшее непрерывное накопление первичных фактических данных позволило спустя ряд лет, сделать заключение о том, что такие клетки включены в состав практически всех органов. Потребовалось еще несколько десятков лет интенсивных биохимических, физиологических и цитохимических исследований, чтобы прийти к еще более крупному обобщению о том, что практически все клетки организма, помимо своей основной функции, в той или иной мере участвуют в общей регуляции функций организма. И только теперь все эти материалы стали играть важную роль в дальнейшем развитии и теоретическом укреплении одного из основных принципов поддержания постоянства внутренней среды — принципа антагонистических влияний.
Яркое свидетельство того, что по разным спиралям исследовательская мысль движется с разной скоростью, мы получаем, просматривая теоретические работы старых авторов, в частности руководства по общей патологии. Что в них устарело, утратило свежесть, уже не вызывает такого интереса, как ранее? Это содержащиеся в них фактические данные. Действительно, большинство1 этих данных- это давно пройденный этап, и в основном они имеют уже только исторический интерес, показывая сколь стремительным был прогресс биологии и медицины за прошедшие 80-100 лет. Это та низшая «чисто фактологическая» спираль, по которой исследовательская мысль движется с наибольшей скоростью и по которой она, следовательно, за прошедшие годы сделала больше всего витков.
Но почему же мы вновь и вновь обращаемся к этим руководствам, называем их классическими, перечитываем их и каждый раз при этом испытываем эстетическое удовольствие, близкое к получаемому от произведений искусства? Во-первых, потому, что в рассуждениях этих авторов, в их мыслях о наиболее общих закономерностях работы организма мы встречаем многое из того, что волнует и нас, над чем еще и сегодня упорно бьется наука, во-вторых, вследствие того, что в том, что уже достигнуто наукой, мы на каждом шагу видим реализацию глубоких и дальновидных предвидений авторов прежних лет, а оправдавшиеся со временем предвидения не могут не восхищать, наконец, третье и, может быть, наиболее примечательное состоит в том, что свои мысли о современном состоянии науки и перспективах разработки ее актуальных проблем эти авторы умели облекать в блестящую, прямо художественную, форму. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить произведения А. И. Герцена, Д. И. Писарева, Н. И. Пирогова, И. М. Сеченова, С. П. Боткина, И. П. Павлова, И. И. Мечникова, К. А. Тимирязева, С. М. Лукьянова, И. В. Давыдовского и многих других. В этих произведениях глубокий научный смысл тонко сочетается с оказываемым на читателя сильным эстетическим воздействием и поэтому, как и в области искусства, нельзя ограничиваться пересказом их содержания — к этим первоисточникам нужно возвращаться так же, как мы вновь и вновь возвращаемся к классическим произведениям в области литературы, музыки, живописи и др.
То, что рассуждения авторов прежних лет о наиболее общих закономерностях биологических процессов нам во многом близки и кажутся вполне современными, неудивительно: развитие и прогресс наших представлений об этих общих закономерностях идет по большой спирали, где, как уже было отмечено, помимо обобщения принципиально новых фактических данных, происходит и постепенная конкретизация того, что уже было предсказано. Естественно, что здесь преемственность знаний несравненно более тесная и очевидная, чем на уровне накопления «голых» фактов. Непонятно другое: почему мы, чем дальше, тем во все большей мере уступаем «старым» авторам в яркости, образности выражения мыслей, простоте и красоте языка науки, который у нас становится все более штампованным, сухим, изобилующим тяжеловесными, узкоспециальными терминами, а подчас и совершенно непонятными фразами? Может быть, это следует объяснить тем, что мы оперируем огромным количеством конкретных данных, которых не имели в своем распоряжении «старые» авторы, и поэтому там, где мы уже можем пользоваться вполне специфическим научным языком, этим авторам приходилось выражать свои мысли в самой общей форме и на обычном литературном языке? Несомненно, с прогрессом науки должны появляться и прочно входить в обращение новые термины, это вполне закономерно. Но давно уже при рассмотрении этого вопроса подчеркиваются и некоторые иные моменты. И. А. Герцен (1955) писал: «Ревнивая каста ученых хочет удержать свет за •собою, окружает науку лесом схоластики, варварской терминологии, тяжелым, отталкивающим языком. Так, огородники сажают около своих гряд колючее растение, чтобы дерзкий, намеревающийся перелезть, сперва десять раз укололся и изорвал платье в клочки». К. А. Тимирязев (1895) подчеркивал: «Этот культ слова, опереживающего мысль, слова, скрывающего ее отсутствие… Нельзя без улыбки читать выражение беспомощности, вырвавшееся недавно у одного английского ботаника по поводу града терминов новейшего производства, сыплющихся на ботаника-систематика, который попытался бы из своей специальной области перешагнуть в смежную область анатомии и физиологии. И, действительно, для одной протоплазмы мы уже имеем чуть ли не десять терминов, худо определенных, покрывающихся то вполне, то лишь отчасти, так что порой действительно представляется мысль о необходимости в недалеком будущем составить для терминологии такие же словари синонимов, какие в систематике существуют для номенклатуры».
Касаясь этого же вопроса о терминологии, О. Д. Хвольсон (1911) отмечал: «…Гораздо худшее впечатление производит присутствие некоторых определенных признаков, составляющих специальную принадлежность каждой ложной науки. Сюда относится, как известно, замена ясной мысли или научно обоснованного и во всех его последствиях изученного предположения совершенно новой, замечательно красивой комбинацией слов или просто новыми терминами, корни которых непременно должны быть взяты из классических языков. Пустые ослепляющие слова, которые автор выдвигает, чтобы заставить думать, что он открыл истину и решил загадку! Наивный профан с удивлением прислушивается к новому слову и взаправду видит научную реальность там, где ничего нет, кроме пустого звука, кроме призрака без всякого содержания».
При том небывало высоком темпе развития современной биологии и медицины, в условиях нарастающего ветвления их на все новые специальные области знания опасность засорения языка науки, о которой с тревогой говорили еще авторы прошлых лет, сейчас не только не ослабела, но, наоборот, во много раз усилилась. Отечественная медицинская литература буквально наводняется новыми терминами, отличающимися «тяжестью», «грубостью», беззвучностью и, наконец, просто бессмысленностью. В качестве примеров можно привести такие термины, как «резектат», «резектабельность», «диссертабельность», «концептуальность» (подходов, решений), «максимализм» и многие другие. Вот как выглядит фраза, построенная с использованием такого рода терминов, которая взята мной из одной журнальной статьи: «при соответствующем лечении нерезектабельные опухоли становятся резектабельными». Ничем и никем не сдерживаемое засорение нашего научного языка достигает крайних степеней, когда вместо «длительного наблюдения» пишут о «лонгитудинальном наблюдении», вместо всем понятного «восстановления, отдыха» — о «рек-реакций» (устаревшее название перерыва для отдыха учеников между уроками), взамен «улучшения качества учебного процесса» говорят о его «оптимизации», что в принципе принято употреблять только по отношению к одушевленным предметам, и многие другие. Равнодушное отношение к неудачным новым терминам приводит к тому, что в научной литературе совсем не редкими стали почти бессмысленные термины или просто курьезы типа «профилактического лечения», что на обычном языке должно означать предупреждение рецидива болезни. Более подробно останавливаться на критике такого рода терминов не имеет смысла. Вооруженные подобными словесными нововведениями, мы сегодня ничуть не уступаем А. И. Герцену (1946) в приведении образцов так называемого птичьего языка, в качестве которого он приводил следующую фазу: «конкресцирование абстрактных идей в сфере пластики представляет ту фазу самоищущего духа, в которой он, определяясь для себя, потенцируется из естественной имманентности в гармоническую сферу образного сознания в красоте». Сказанное не означает, что следует избегать иностранные термины, тем более такие, которые лучшим образом отражают новые факты, положения, концепции. Такого рода малообоснованную попытку много лет назад предпринял М. М. Покровский (1916), написавший по тем временам неплохое руководство по общей патологии, в котором, однако, в целях «общедоступности» очень многие иностранные термины были заменены русскими. Нельзя не отметить, что использование автором вместо «желез внутренней секреции» — «замкнутых желез», вместо «гиперемии» — «краснокровия», вместо «эмбола» — «заносной пробки» и т. д. не способствовало улучшению качества руководства и делало язык его тяжеловесным не менее чем в случае перегрузки его иностранными терминами. По-видимому, последние следует вводить в нашу научную литературу не формально, не обязательно в буквальном их звучании, а с осторожностью, обдуманно, по возможности путем преломления их смысла через призму исторически сложившегося словарного фонда русского литературного языка. Естественно, что какая-то группа новых терминов, особенно точно и кратко отражающих то или иное биологическое явление, должна восприниматься буквально.
Ясно, что по мере прогресса научной мысли время от времени соответствующим образом должна меняться и терминология. При этом смена старых терминов новыми должна быть естественной, необходимой, она должна как бы закреплять успехи науки, следуя за принципиально новыми представлениями о сущности того или иного явления, процесса, реакции. Сейчас же мы являемся свидетелями такой замены старых, прочно устоявшихся в науке терминов новыми, которая часто происходит вне существенной связи с прогрессом знаний. Классификационный «зуд» все усиливается и резко опережает действительный прогресс наших знаний о том или ином страдании. Создается впечатление, что некоторые современные исследователи считают даже плохим тоном не предложить в конце работы собственной новой классификации или собственных терминов, кажущихся им более подходящими, чем существующие. Периодически появляются все новые и новые классификации различных болезней и патологических процессов, несмотря на самое скромное продвижение в понимании их морфогенеза и особенно патогенеза. Именно поэтому эти классификации ничего не дают ни теории, ни практике и не только не выходят за рамки формально-описательных, но все в большей мере приобретают именно эти отрицательные черты: многочисленные попытки подойти к классификации, например, циррозов печени с прогрессивных клинико-анатомических позиций сегодня закончились, пожалуй, самой формальной из всех классификаций, а именно делением их на «микронодулярные» и «макронодулярные». Какое серьезное научное достижение явилось поводом для смены старой классификации желтух («механическая, паренхиматозная, гемолитическая») новой («подпеченочная, печеночная и надпеченочная»), которая в отличие от первой полностью лишена даже намека на патогенетические механизмы, лежащие в основе каждой из этих форм, и, кроме того, справедлива только для того случая, когда больной стоит: как только он ляжет, эта классификация должна измениться на «впередипеченочную, печеночную и позадипеченочную». Несмотря на уже широкое использование термина «эпидемиология» применительно к атеросклерозу и злокачественным опухолям, трудно отказаться от мысли о резком качественном различии эпидемических и неэпидемических болезней, верно подмеченном врачами еще на заре истории человечества и заключающемся в стремительном развитии первых и охвате ими в очень короткие промежутки времени больших групп населения, контагиозности и роли живого возбудителя в их возникновении. Ни один из этих факторов не характеризует атеросклероз и по крайней мере два первых — злокачественные опухоли. Известно, что А. Л. Мясников (1967), говоря об эпидемиологии атеросклероза, брал этот термин в кавычки. Какая острая необходимость диктует распространение исторически закрепленного за инфекционными процессами термина «эпидемиология» на атеросклероз и опухоли вместо традиционно используемых по отношению к ним понятий «распространенность», «частота» и т. д.? Разве последние снижают актуальность этих проблем, а термин «эпидемиология» повышает ее? Замену исторически сложившегося понятия о «капиллярном кровообращении» термином «микроциркуляция» объясняют тем, что принципиально изменился методический уровень изучения этой проблемы и как бы расширился ее диапазон, объектом изучения которой теперь стал уже не только капилляр, но и примыкающие к нему с обеих сторон более крупные сосуды и комплекс окружающих тканевых структур. Не вдаваясь в подробности этих терминологических новшеств, отметим, что изменение методического подхода к любой проблеме не может быть поводом для смены ее названия. Что же касается того, что современное понимание проблемы капиллярного кровообращения стало более широким, чем ранее, то следует подчеркнуть, что «старые» авторы никогда не смотрели на нее столь узко, как это сейчас пытаются изобразить, и всегда изучали капилляр как в связи с артериолой и венулой, так и во взаимодействии с окружающими тканями [Крог А., 1927]. Современные исследования структурного и функционального аспектов «микроциркуляции» являются прямым продолжением и развитием этих классических работ по «капиллярному кровообращению».
Сейчас мы являемся свидетелями прямо-таки широкого движения (иначе это не назовешь) за смену исторически сложившихся и устоявшихся названий патологических процессов, отдельных реакций организма, опухолей, клеток, вырабатываемых ими веществ и т. д. новыми. Но всегда ли оправдано это? Полезно ли, например, при каждом новом расширении наших представлений о функции топ или иной клетки тут же менять и ее название; например клетку, бывшую около 100 лет «тучной», теперь называть «лаброцитом»? Правильно ли, что при крайне медленном продвижении вперед в понимании гистогенеза различных опухолей человека происходит не только непропорциональное этому стремительное и многократное их переименование, но и столь же быстрое конструирование все новых и новых онкологических классификаций? В последнее время в международной номенклатуре опухолей «скирр» желудка заменен на его «аденогенную опухоль». Но что нового мы узнали об этом новообразовании, чтобы традиционное, известное еще с прошлого века каждому медику, его название менять на новое? И как будто мы не знали ранее, что не только эта, но и любая другая эпителиальная опухоль желудка происходит из его желез, т. е. в принципе всегда является аденогенной? Разве задержится в своем развитии исследовательская мысль кардиологов, если ее прогресс не будет сопровождаться скучным и схоластическим обсуждением того, как правильнее говорить — «миокардиодистрофия» или «кардиомиопатия»?
Что скрывается за этим «терминологическим бумом»? Как раньше, так и теперь — это прежде всего та самая наукообразность, которая позволяет делать из ничего видимость чего-то, бесконечно повторять на новый лад хорошо известное старое, подавая его в ином оформлении, камуфлированном модными научными этикетками. Терминологическое раздолье, как ничто другое, дает возможность скрывать нищету научной мысли, прикрывая пустое место ширмой «высокой академичности». А. Е. Браунштейн (1946) по этому поводу писал, что «многие теоретики и клиницисты, не желая или не умея довести анализ до логического завершения, превращают не доведенные до конкретной расшифровки термины в ходовые этикетки. Ими начинают оперировать, пытаются этой ложной фразеологией прикрыть свое незнание. Так создаются термины, не имеющие никакого содержания, например, понятие коллоидоклазии, получившее широкое распространение, но по сути дела лишенное какого-либо смысла». Возможность бесконтрольной игры терминами является прекрасной питательной средой для той «золотой середины» кадров, которой во что бы то ни стало нужно «задержаться» в науке, «осесть» в ней. К сожалению, в последние годы наши ученые получили указание издательских органов ссылаться на литературные источники только последних 10—15 лет, тем самым предавая забвению историю разработки того или иного конкретного вопроса, т. е. сам принцип исторического подхода к
решению любой проблемы. В этих условиях попутчики науки имеют полную возможность беспрепятственно двигаться вперед под старинным лозунгом: «Pereant, qui ante nos nostra dixerunt» («да погибнут те, кто раньше нас высказал наше убеждение». Герцен А. И., 1946).
Принципиально важная сторона проблемы научной терминологии состоит в том, что чем более самостоятельной, передовой является та или иная область науки, в частности медицинской, в данной стране, тем меньше иностранных терминов входит в ее лексикон и соответственно тем большее число новых терминов заимствуется учеными других стран: ведущим положением советской космонавтики было обусловлено то, что наш термин «спутник» быстро приобрел международный характер.
Если говорить в самой общей форме о том главном, что характеризует любое подлинно научное достижение в любой области знания, то это в конечном счете — внесение ясности в тот или иной вопрос, которое органически сопряжено с упрощением представлений и понятий: непонятное и кажущееся бесконечно сложным становится простым и ясным вследствие того, что хаотически расположенные, как будто не связанные друг с другом, детали и признаки соответственно с открытым законом вдруг становятся каждый на свое место. Так из беспорядочно расположенных кубиков складывается картинка, из груды кирпича по замыслу архитектора вырастает стройное здание. И чем крупнее открытие, т. е. чем более общий закон природы удалось подметить ученому, тем резче выступают эти сопряженные друг с другом ясность и простота. Вспомним, что загадочная, казалось бы, непостижимая движущая сила такого всеобъемлющего явления, как развитие мира животных и растений, оказалась сведенной всего к трем основным механизмам — изменчивости, наследственности и отбору. Один из крупнейших шагов в раскрытии загадочной сущности наследственности выразился в четкой формуле закона расщепления наследственных признаков. Открытие периодического закона превратило «бесформенную груду» химических элементов во всем понятную и в общем довольно простую таблицу. Учение об условном рефлексе открыло перспективы изучения самого таинственного и, казалось, непознаваемого явления природы — человеческого сознания — с помощью точных и весьма простых методических приемов. Установление системы «ДНК — РНК — белок» представляет собой, безусловно, не только внесение ясности в проблему взаимоотношений ядра и цитоплазмы клетки, но одновременно и упорядочение и упрощение этой проблемы.
Возвращаясь в свете сказанного к вопросу о классификациях, следует подчеркнуть, что их главное назначение состоит в том, чтобы в концентрированном виде отразить успехи науки, и чем значительнее успехи в изучении того или иного явления, тем соответственно проще и короче становится его классификация. Только такие классификации полностью отвечают предъявляемым к ним требованиям.
В целом приходим к выводу, что движение исследовательской мысли, открывая все новые и новые закономерности в работе живых организмов, способствует расширению и усложнению наших представлений о них, но одновременно оно же и упрощает эти представления, в конечном итоге сводя их к немногочисленным, элементарным механизмам, к «таблицам умножения» для каждой отрасли знания. Известный биолог Э. Вильсон (1923) писал: «Впредь наша работа будет предъявлять к нам серьезные технические требования. Пионерские дни в науке прошли. Натуралист будущего должен быть воспитан в методах и достижениях физико-химических наук. Он должен быть готов к интенсивной работе при условии высокой специализации; но в будущем, даже еще больше, чем в прошлом, он будет тщетно блуждать в бесплодной пустыне специальных мелочей, если будет упускать из виду широкие проблемы и общие цели своей науки. Эти общие цели являются путеводными огнями прогресса, и хотя наука, если смотреть на нее с близкого расстояния, представляется во все более и более возрастающей сложности, но более широкий взгляд показывает, что ее замечательные открытия часто бывают особенно просты (разрядка автора). Это поможет нам сохранить живой дух пионеров, который руководил успехами в бесхитростное время и в этом — надежда будущего».
Отсюда вытекает, что и словесное выражение действительно научных достижений требует только простоты и ясности, не нуждаясь в терминологической вычурности. И действительно, многочисленные примеры свидетельствуют о том, что тот исследователь, который достаточно четко представляет себе сущность наблюдаемого явления, он обычно излагает его простым и понятным языком, не утруждая себя изобретением новых терминов, больше того, некоторые исследователи придают красоте изложения своих материалов не меньшее значение, чем их получению, вставляя их, как образно выразился И. П. Павлов в отношении Гейденгайна, «в раму высокого литературного искусства».
Не стоило бы в данном очерке так далеко уходить в проблему засорения языка науки множеством надуманных понятий, в разбор этого действительно эпидемического наплыва новых терминов и замены ими старых, если бы эта проблема имела только, так сказать, эстетическую сторону. Дело в том, что не менее, а, может быть, еще более важна и принципиальна другая ее сторона, заключающаяся в следующем. Суть материалов настоящей главы в конце концов сводится к одному главному выводу: движение исследовательской мысли представляет собой исторический процесс, отличающийся строгой преемственностью между многими поколениями ученых. А. В. Некрасов (1926), рассказывая о тесных связях ученых-борцов за дарвинизм, говорит об их «идеях, переходящих, как гены биологов, от одного поколения людей к другому, чтобы дать при скрещивании иногда неожиданные комбинации, наиболее интересные из которых и наиболее типичные для времени сохранил нам естественный отбор истории». Огромное, решающее значение этой преемственности для прогресса науки обусловливается тем, что разработка многих проблем растягивается на десятки лет и более. Ясно, как важно в этих условиях сохранение языка, понятного ученым, разделенным друг от друга этими многими годами. Неслучайно подчеркивали, что величайшие успехи математики в значительной мере обусловлены тем. что соответствующие специалисты уже тысячи лет говорят на языке, одинаково понятном всем, языке, в котором «действительно с большим приближением осуществлен идеал однозначного соответствия между понятиями и знаками» [Оствальд В., 1909]. Вот по этой-то идейной преемственности, по языку науки, в равной мере понятному ученым и XVIII, и XIX. и XX столетий, и наносит тяжелый удар эта терминологическая «вакханалия», дробящая непрерывную спираль, по которой развивалось и поднималось знание, на отдельные, не связанные друг с другом обрывки и осколки. Из-за такого легкомысленного отношения к терминологическим традициям будет «сбита с толку», прежде всего, большая армия молодых ученых, которые, конечно, не смогут догадаться, что в литературе последних 30-50 лет под самыми различными названиями часто фигурируют по существу одни и те же патологические процессы, тканевые изменения, симптомы, клетки и т. д.
В дополнение к этому начинающий исследователь столкнется с множеством длинных, свинцово-тяжелых, несуразных названий клеток, структур, процессов, которыми, вытравливая из науки последние остатки историзма и признательности потомков, с непонятной поспешностью заменяют сейчас славные имена выдающихся естествоиспытателей. Речь при этом идет не только о пренебрежении к памяти тех, чьи труды стали вехами на многовековом и трудном пути медицины, кто заслужил благодарность человечества и право, как уже было отмечено выше, на единственно возможный для ученого вариант памятника— сохранение своего имени в энциклопедиях, руководствах, учебниках, статьях, докладах и т. д.; не менее важно и то, что столь широко развернувшаяся сейчас слепая борьба с эпонимами одновременно способствует ликвидации и одного из животворнейших и неисчерпаемых источников общего развития и воспитания молодых кадров — знакомства с образцами научного творчества на личных примерах великих представителей естествознания. В самом деле, увидев в учебнике анатомии имена Граафа, Фаллопия, Евстахия, Морганьи, Мальпиги и др., иной студент задумается над тем, кто были эти люди, когда они жили, как занимались своим делом, как разглядели то, чего не видели другие, и только раздумывая над этим, он тем самым уже незаметно свяжет свои интересы с историей науки. И не полезнее ли тому же любознательному студенту встретить в учебнике не «Х-лучи», а имя Рентгена и «через» него познакомиться с замечательной и в высшей степени поучительной историей этого открытия, образно именуемой «одной из сказок науки»? Для человека, посвятившего себя науке о клетке, важно и полезно было бы знать не просто «пластинчатый аппарат», а «аппарат Гольджи», потому что. как знать, захотев познакомиться поближе с личностью этого ученого, он узнал бы, что свой замечательный метод, революционизировавший практически все учение о строении нервной клетки и сыгравший огромную роль в развитии неврологии, он создал, живя в маленьком, провинциальном городке и имея возможность работать только по ночам в кухне своего домика при искусственном освещении и при почти полном отсутствии инструментария. Наконец, нам просто приятнее видеть во всех зарубежных руководствах «опухоль Абрикосова», а не заменившую ее теперь «зернистоклеточную опухоль» (классический пример формально-описательной терминологии), «миоциты Аничкова», а не «клетки с зазубренным, пилообразным ядром» и т. д. В целом замена собственных имен чисто описательными названиями привела к тому, что, например, анатомическая и особенно гистологическая номенклатуры «отяжелели», как бы обесцветились, стали состоять из многословных, не сразу понятных терминов, и в итоге видим, что и у нас, и за рубежом этих новых, оторванных от жизни, классификаций и номенклатур сторонятся, их стараются, по возможности, обойти, пользуются ими все меньше и меньше: серьезному ученому, занятому делом, они мешают. И ничем, кроме как курьезом, не назовешь тот факт, что проводимое авторитетными комитетами и комиссиями ученых непрерывное «усовершенствование» анатомической номенклатуры происходит при том условии, что уже в течение очень многих лет не открыто ни одного принципиально нового анатомического образования тела человека. Становится уже традицией почти каждый крупный форум анатомов и гистологов заканчивать созданием новой международной анатомической и гистологической классификации, заключающейся в изменении названий тканей, клеток, внутриклеточных структур, «присвоенных» этим же самым образованиям 6-7 лет тому назад.
Упомянутая борьба с эпонимами в известной мере отражает собой реакцию на противоположное явление в современной медико-биологической литературе, а именно на буквально каждодневное появление новых синдромов, симптомов, даже самых незначительных признаков, обозначаемых именами выделивших их исследователей. Разумеется, это другая крайность, столь же нежелательная, как и первая. Тут, по-видимому, как всегда, требуется разумный подход, основанный на всесторонней, в частности исторической, оценке значимости сделанного тем или иным ученым.
Сказанное не оставляет сомнений, что лихорадочное введение новых терминов, столь же энергичная замена старых названий частей тела, болезней, симптомов и т. д. новыми, неразборчивое вытравливание из литературы эпонимов наносят существенный вред прогрессу науки, как бы заметая оставляемый ею «след», а тем самым затуманивая и перспективы ее дальнейшего развития. Введение новых терминов представляет собой не только важное и нужное, но и чрезвычайно ответственное дело: оно не должно, как это нередко происходит сейчас, опережать успехи науки, двигаться впереди них, напротив, предпочтительно даже его отставание от хода исследовательской мысли, т. е. введение того или иного термина только тогда, когда это уже, безусловно, необходимо, когда мы имеем дело с действительно новым явлением, механизмом, процессом, не укладывающимся в рамки старых понятий или существенно углубляющим их. Другими словами, желательно, чтобы терминологический аспект в научной работе был более консервативным, более инертным и традиционным, чем ее существенные достижения: если старые термины и понятия будут постепенно наполняться все новым и новым содержанием, мы легче сможем следить за историей разработки той или иной проблемы, четче отличать новое от уже сделанного и яснее видеть перспективы, чем в том случае, если мало меняющееся содержание различных проблем будет покрываться все новыми и новыми терминологическими напластованиями. Р. Вирхов (1859) считал, что «по мере прогресса науки нельзя советовать тотчас же переделывать всю терминологию по этой точке зрения и давать всему новые названия; вещи давно все известные, под новыми именами могут сделаться непонятными». Это тот редкий случай, когда интересы дела требуют, чтобы форма отставала от содержания. Помимо сказанного, осмотрительность в нововведении терминов и замене их новыми является одним из способов уберечь науку от множества авантюристических «новых» концепций, теорий, точек зрения, от тех словесных баррикад, которыми все более загромождается сейчас и без того сложная и трудная дорога к истине.
Помимо манипуляции с терминами, существуют и другие суррогаты научной деятельности. Так, например, в условиях современного научно-технического прогресса и безусловно полезного использования в медицине достижений физики, химии, вычислительной и другой техники появилась и такая форма «деятельности» как попытки (выдать за успехи и прогресс в области медицинской науки формальную математизацию патологических процессов, т. е. переложение на язык формул и цифр пока еще неясных в своей сущности биологических явлений. Выдающийся советский математик Л. Понтрягин по этому поводу писал: «Для математики обидно, что иногда ее привлекают для бутафории, для того, чтобы спрятать бедность и немощность той или иной специальной работы (например, в биологии и медицине). Обидно, прежде всего, за то, что действительное, правильное применение математики в специальных исследованиях может дать весьма ощутимый эффект»1.
 
1.  Л.   Понтрягин. О  математике   и  качестве  ее  преподавания.  Коммунист, 1980, № 4, с. 104. 316
 
В самом деле, пока что математическое моделирование различных патологических процессов и отдельных клеток, например, нейронов, изображение их ;в виде формул и т. д. не дали фактически ничего нового для более глубокого понимания их сущности и механизмов функционирования [Анохин П. К., 1975]1.
 
1. П.К. Анохин. Очерки по физиологии функциональных систем.  М.: Медицина, 1975, с. 28—30.
 
 Если эти методы при использовании их в качестве вспомогательных имеют некоторое значение, то они полностью утрачивают последнее в тех нередких случаях, когда становятся самоцелью исследования, довлея над творческой мыслью ученого или прикрывая ее отсутствие.
Рядом с магистральным путем развития медицинской науки на протяжении тысячелетий окольными тропами плетется ее вечная и мрачная спутница — лженаука. Когда-то ее представляли шаманы и знахари, а теперь — экстрасенсы, «целители» опухолей и других недугов, обладатели «сверхъестественной» способности диагностики болезней, бездипломные врачеватели, специалисты по «нетрадиционным» методам лечения и др.
Ряд характерных особенностей резко отличает науку от лженауки: представители первой — люди высокого профессионализма, второй — невежды в области медицины; принцип работы ученого — победа над болезнями на основе все более точного знания причин (этиологии) и механизмов развития болезней (патогенеза), в то время как лжеученые пытаются лечить, не имея ни малейшего представления и желания знать ни о первом, ни о втором и, в принципе, не отличаясь от шаманов, полагающих, что их задача состоит в изгнании злого духа (болезни), вселившегося в организм; эти охотники до легкой наживы «не знают сомнений и разочарований, от которых седеют таланты» (А. П. Чехов); в движении научной мысли четко проступает историческая преемственность, тогда как «доктрины» лжеученые — разрозненные, ничем друг с другом не связанные домыслы, и поэтому ученые составляют плеяды, а лжеученые — чуждые друг другу одиночки; каждый успех науки прочен, он выходит в практику после всесторонней апробации и является основой прогресса лечебного дела, парадоксы лженауки — мимолетны и лопаются как мыльные пузыри, не оставляя после себя ничего, кроме конфуза; «достижения» лжеученых никакими силами невозможно внедрить в практику, — истинное достижение науки также никакими силами невозможно задержать от внедрения; ученые популярны в среде научной общественности и широких слоях народа, лжеученые -кумиры обывателей.
Ряды представителей лженауки время от времени пополняются не только невеждами, но и дипломированными медиками-врачами и научными работниками — дилетантами от медицины, вставшими на путь авантюр и достижения дешевой популярности с помощью лживых сенсационных сообщений о своих «победах», которые охотно подхватываются невежественными в медицине людьми и с помощью многочисленных и разнообразных современных средств информации быстро разносятся по свету, индуцируя диспуты весьма примитивного характера.
Между медицинской наукой и лженаукой существуют такие же отношения, как между культурными растениями и сорняком: они несовместимы, и как только в силу тех или иных обстоятельств происходит малейшее ослабление влияния и авторитета академической науки, тотчас же оживают и поднимают головы лидеры лженауки. Медицина как никакая другая наука является полем деятельности невежд и авантюристов не случайно: больной человек не может ждать годы, пока наука победит именно ту болезнь, которой он страдает, и это вполне естественно. Однако шарлатанство не всегда безвредно, оно может причинить тот или иной ущерб здоровью, причем особая опасность его теперь, когда мы хорошо знаем решающее значение ранней диагностики в лечении даже очень тяжелых болезней,, состоит в «просрочке времени», т. е. в том, что больной, изуверившись в действиях знахаря, приходит к врачу в той стадии серьезной болезни, когда она становится уже действительно неизлечимой.
Нельзя не вспомнить замечательных слов, давно уже сказанных И. Ильфом и Е. Петровым: «Параллельно большому миру, в котором живут большие люди и большие вещи, существует маленький мир с маленькими людьми и маленькими вещами. В большом мире изобретен дизель-мотор, написаны «Мертвые души», построена Днепровская гидростанция и совершен перелет вокруг света. В маленьком мире изобретен кричащий пузырь «уйди-уйди», написана песенка «Кирпичики» и построены брюки фасона «полпред». В большом мире людьми двигает стремление облагодетельствовать человечество. Маленький мир далек от/ таких высоких материй. У его обитателей стремление одно — как-нибудь прожить, не испытывая чувства голода. Маленькие люди торопятся за большими. Они понимают, что должны быть созвучны эпохе и только тогда их товарец может найти сбыт» (Собр. соч. М., 1961, т. 2, с. 103).
Многовековая история медицины свидетельствует о том, что все    успехи    в    борьбе      с    болезнями      человека обусловлены       исключительно       достижениями научной    мысли,    титаническим    трудом    тысяч исследователей   на    протяжении   столетий.   Фундаментальные теоретические исследования    наподобие ледокола, взламывающего лед неизвестного, прокладывают путь к истине, обеспечивая успехи лечебной и профилактической медицины, в то время как попытки выдать за науку различные организационные мероприятия и перестановки,    математически камуфлированную неясность сущности биологических процессов, игру терминами и надуманными классификациями и т. п. всегда рано или поздно заканчивались полным провалом. Нередко высказываемое скептическое, а подчас и презрительное отношение к «чистой науке» и к «науке для науки», как о каких-то идеальных, далеких от реальной жизни отрицательных явлениях,  не  имеет под собой никаких оснований потому, что, во-первых, никто не  дал и не может   дать   четкого определения   этих понятий,   а, во-вторых, история науки говорит о том, что даже самый отвлеченный ЕВ, кажущийся сегодня бесконечно далеким от практики взлет исследовательской мысли завтра может заземлиться и обусловить переворот в лечебном деле. Поэтому бояться следует не «чистой науки», которая, если только она настоящая, рано или поздно даст свои всходы, а узкого практицизма, который, процветая, преграждает путь всякой исследовательской мысли и губит ее в самом зародыше.
В различных своих разделах общая патология развивается с неодинаковой интенсивностью: если накопление и обобщение фактических данных в области биохимии, морфологии, генетики, патофизиологии и других частных дисциплин происходит планомерно и во все возрастающем темпе, если столь же непрерывно углубляются и расширяются сведениями о воспалении, дистрофии, регенерации и других типовых процессах, то того же нельзя сказать об интерпретации и осмысливании общепатологических представлений с позиций диалектического материала. Действительно, история общей патологии свидетельствует о том, что исследовательская мысль в поисках истины нередко в течение десятилетий блуждала между противоречивыми вариантами решения той или иной проблемы патологии и лишь спустя многие годы спонтанно подходила к правильному диалектическому синтезу противоположных точек зрения. И если сегодня то или иное правило общей патологии согласуется с положениями диалектического материализма, то это вовсе не означает, что ученые пришли к этому положению, руководствуясь именно этим философским учением: диалектический материализм — единственно правильное учение, и какими бы извилистыми путями ни шли .в течение десятилетий ученые к решению той или иной проблемы, они, если это честные и беспристрастные исследователи, рано или поздно обязательно должны придти к конечному результату, согласующемуся с положениями этого учения. Таким образом, несмотря на то, что общая патология по своему существу представляет собой диалектику медицины, развивалась она на протяжении столетий на основе, скорее, стихийного, чем  вполне осознанного материализма.
Положения общей патологии, как и всякой другой конкретной области знания, должны формироваться и развиваться на основе исторического подхода и осмысливания фактических данных клинической и экспериментальной медицины с позиций диалектического материализма. Тогда эти положения станут руководством к действию для каждого исследователя, и он, желая интерпретировать полученные им новые факты и намечая перспективы дальнейшей работы, сможет это делать, опираясь уже не непосредственно на положения марксистской диалектики, а опосредованно, т. е. пользуясь сводом законов общей патологии. Другими словами, общая патология должна представлять собой воплощение принципов диалектического материализма применительно к конкретной области знаний — медицине. Однако, пока общая патология такого положения еще не занимает и, в связи с этим, сегодня мы не можем представить в более ила менее стройном виде общую патологию как систему представлений о закономерностях возникновения, течения, исходов болезней человека, их профилактики и лечения. Мы очень много говорим о ней, но излагаем ее в учебниках и руководствах точно так же, как в прошлом веке, т. е. ограничиваясь самым общим рассмотрением вопросов этиологии и патогенеза, перечислением так называемых типовых общепатологических процессов (воспаление,, некроз, нарушения кровообращения, дистрофия и т. д.), но мала или совсем не касаясь того основного философского ядра общей патологии, той ее сердцевины, которую составляют проблемы соотношения структуры и функции, общего и местного, внешнего и внутреннего, физиологического и патологического, социального и биологического в природе человека, принципа антагонистической регуляции функций, целостности организма, нервизма и других. Многочисленные дискуссии пока не привели к удовлетворительному решению этих проблем.
Основная причина этого заключается в том, что добиться достаточно глубокой диалектической интерпретации медико-биологических явлений и, тем самым, способствовать развитию общей патологии может только тот, кто объединяет в себе по крайней мере три следующие черты: 1) высшую степень профессионализма в соответствующей области знания; 2) прекрасное владение философскими знаниями и 3) выдающуюся склонность к синтетическому мышлению. К сожалению, гармоничное сочетание этих трех черт в одном лице встречается крайне редко: обычно первая и вторая бывают разъединены, т. е. каждой из; них обладают люди разных специальностей — врачи или философы, а третьей у подавляющего большинства даже специалистов просто не хватает. В результате попытки философской интерпретации закономерностей патологических процессов медиками подчас представляют собой не более, чем подгонку этих закономерностей под категории и положения материалистической диалектики, а когда за это дело берутся философы, то возникает обратное: категории и положения материалистической диалектики неквалифицированно, в наивной форме иллюстрируются примерами из медицины.
Крупнейший советский патолог-философ И. В. Давыдовский1   (1   И.   В.  Давыдовский — Приспособительные   процессы  в   патологии. — Вести. АМН СССР, 1962, № 4, с. 35.)  видит выход из создавшегося положения в следующем: «Возникает дилемма: или звать философов на помощь, или самим медикам философски осмыслить накопленный материал. Философская разработка медицинских (правильнее, медико-биологических) проблем возможна только тогда, когда сами медики возьмутся за это. Не следует философов делать арбитрами в теоретической медицине. Не следует также полагать, что медицинские проблемы можно механически нанизать на те или иные философские категории (практика показала искусственность и непродуктивность такого метода). Нужно глубже, в биологическом аспекте осмыслить медицинские проблемы. Это, а также параллельное знакомство с философскими основами диалектического материализма подскажет, где искать правильных обобщений, т. е. законов, отражающих сущность явлений и не зависящих от воли людей». Знание общей патологии необходимо каждому медику не для формального свидетельства о его образованности: терапевт, не владеющий ее положениями, останется у поверхности внешних (клинических) проявлений болезни; хирургу они окажут серьезную помощь в разработке новых методов лечения и в предвидении их возможных осложнений; участковый и поликлинический врачи без них не смогут правильно интерпретировать самые начальные симптомы болезни и как следствие этого — принимать грамотное решение; научный сотрудник, опираясь на законы общей патологии, сможет придти к цели более прямым и менее длительным путем, а студент, опираясь не столько на зазубривание лавинообразно увеличивающееся число отдельных фактов, сколько на законы, ими управляющие и связывающие их воедино, легче и прочнее усвоит те главные принципы, которые лежат в основе процессов жизнедеятельности здорового и больного организма.
 
 
СПИСОК  ЛИТЕРАТУРЫ
Абрикосов А. И. Основы общей патологической анатомии. М.-Л.: Медгиз, 1933 с.394.
Абрикосов А. И. Основы общей патологической анатомии. 2-е испр. изд. М-Л.: Биомедгиз, 1934. с.395
Абрикосов А. И. Основы общей патологической анатомии. 9-е испр. изд. М.: Медгиз, 1949. с. 499.
Авдеев М. И. Некоторые вопросы танатогенеза//Арх. пат. 1976. № 8. с. 73-78.
Авцын А. П. Очерки военной патологии. М.: Медгиз, 1946. с. 264.
Авцын А. П. Введение в географическую патологию. М.: Медицина, 1972. с.328
Авцын А. П., Шахламов В. А. Ультраструктурные основы патологии клетки. М.: Медицина, 1979. с.316
Адо А. Д., Хомяков А, М. В. В. Пашутин и его работы по патологической физиологии//В. В. Пашутин. Избр. произведения. М., 1952. С. 348.
Александровская М. М. Структурная пластичность синапсов.// Проблемы динамической локализации функций мозга. М., 1968. С. 5-15.
Алов И. А. Очерки физиологии митотического деления клеток. М.: Медицина, 1964. 302 с.
Алъперн Д. Е. Воспаление (вопросы патогенеза). М.: Медгиз, 1959. с.285
Андреев В. П. Структурные изменения эпителия почки в ранний период сулемового нефроза// Бюл. экспер. биол. 1984. № 8. С. 242-244.
Андреев В. П., Пальцын А. А. Авторадиографическое исследование синтеза ДНК в клетках эпителия мочевых канальцев почки белой крысы в условиях сулемового нефроза//Бюл. экспер. биол. 1985. № 11. С. 626-629.
Аничков Н. Н. Учебник патологической физиологии. М.-Л.: Медгиз, 1928. с.340
Аничков Н. Н., Гаршин В. Г., Волкова К. Г. Исследование заживления ран после первичной хирургической обработки// Арх. пат. 1950. № 2. С. 12-18.
Аничков Н. Я. Патология// Б.М.Э. 2 изд. 1961. Т. 23. С. 511-517.
Антонов О. К. Воспоминания/ /Наука и жизнь. 1976. № 2. С. 82-96.
Ардаматский Я. А. Ревматизм. Саратов, изд-во Сарат. университета, 1983. с.216
Балябин А. А. Патологическая анатомия острых гнойных инфекций разной этиологии и локализации/ / Арх. пат. 1978. № 7. С. 3-11.
Бертенсон Г. В. Н. И. Пирогов. СПБ. 1881. 48 с.
Беспалко И. Г. Болезнь как вид системы//Вестн. АМН СССР.1978. № 4. c. 20-25.
Билибин А. Ф. О мышлении клинициста-практика// Клин. мед. 1981. c. 104-106.
Бирюков Д. А., Михайлов В. П. Некоторые вопросы современной теории медицины// Эволюционно-морфологические и физиологические основы развития советской медицины. Л., 1967. С. 197-224.
Благовидов Д. Ф., Помельцов А. Н., Шаталов В. Я. О секреторной деятельности желудочных желез после выключения внешней секреции поджелудочной железы// Бюл. экспер. биол. 1972. № 11. С. 19-21.
Благовидов Д. Ф., Саркисов Д. С. Компенсаторные процессы после резекции поджелудочной железы. М.: Медицина, 1976. с.136
Блох М. А. Творчество в науке и технике. Пг., 1920. с.65
Боголепов Н. Н. Ультраструктура синапсов в норме и патологии. М.: Медицина, 1975. с.95
Богомолец А. А. Загадка смерти. М.: Наркомздрав РСФСР. 1927. с.47
Бородин И. П. Протоплазма и витализм// Мир божий. 1894. № 5. c. 1- 28.
Бородулин  Ф. Р. Кризис современной медицины// Под знаменем марксизма. 1928. № 7-8. С. 222-—241.
Боткин С. П. Курс клиники внутренних болезней. М.: Медгиз, 1950. т. 2. с.600
Бочков Н. П. Генетика человека. М.: Медицина, 1978. с.382
Браунштейн А. Е. Выступление в прениях на 3 сессии АМН СССР.// Вестн.. АМН СССР. 1946. № 6. С. 51.
Бродский В. Я., Жинкин Л. Н., Лебедева Г. С. Полиплоидия клеток// 2-яконф. по вопросам регенерации и клеточного размножения: Тез. докл.М.,1960. с. 20-21.
Буялъский И, В. Краткая общая анатомия тела человеческого. СПБ, 1844. с. 148
Быков К. М. Кора головного мозга и внутренние органы. М. Л.: Медгиз, 1944. с.287
Быков К. М. Развитие идей советской теоретической медицины// Достижения советской медицинской науки за 30 лет. М.: Изд-во АМН СССР, 1947. с.17-30.
Вайлъ С. С., Либерзон Я. Г. Об экспериментальном изучении влияния лучей Рентгена на клетку в так паз. латентном периоде// Рус. клин. 1926. № 22. С. 183-188.
Вайлъ С. С.. Шейнина Л. Б. Сравнительная морфология так называемого «физиологического» и «патологического» воспаления слизистой желудка// Тр. Всерос. конф. патологов. М. Л., 1935. С. 68-81.
Вайлъ С. С. Лекции по общей патологической анатомии. Л.: изд-во ВММА. 1953. с.366
Вайлъ  С. С. Функциональная морфология нарушений деятельности сердца. Л.: Медгиз, 1960. с.239
Вайлъ С. С. О возможности обратного развития поражений гипертрофированного сердца// Исследования обратимости острых и хронических изменений органов. М., 1962. С. 53-59.
Вайлъ С. С. Об изучении на современном методическом уровне некоторых общепатологических процессов// Арх. пат. 1971. № 3. С. 63-66.
Вайлъ С. С. Р. Вирхов и К. Рокитанский// Арх. пат. 1971. № 9. с. 78- 84.
Вайлъ С. С. О компенсаторно-приспособительных компонентах процессов дистрофии// Клин. мед. 1973. № 7. С. 1114.
Вайлъ С. С. Танатология и ее значение для клиники// Клин. мед. 1974. № 1. С. 34-36.
Валъден П. И. Наука и жизнь. Пг., 1918. Ч. 1. с.87
Варвинский  И. В. О влиянии патологической анатомии на развитие патологии вообще и клинической в особенности. Акт. Речь, произнесенная в торжественном собрании Моск. университета. М., 1849. с.44
Введенский Н. Е. Возбуждение, торможение, наркоз// Избр. произв. М., 1957. Ч. 2. с.676.
Веселкин П. Н. Теоретические вопросы общей и экспериментальной патологии в школе В. В. Пашутина и П. М. Альбицкого. М.: Медицина, 1971. с.184
Витлин В. И. Фазные колебания изменений печени при непроходимости желчных путей// Биологические ритмы в механизмах компенсации нарушенных функций. М., 1973. с.212-218.
Вихерт А. М., Розинова В. Н. Морфогенез ранних долипидных стадий атеросклероза// Арх. пат. 1983. № 6. С. 3-13.
Вишневский А. В. Собрание трудов. М.: Изд-во АМН СССР, 19501951 Т. III. 238 с. Т. IV. с.348
Войно-Ясенецкий М. В. Биология и патология инфекционных процессов. Л.: Медицина, 1981. с. 207
Воронин В. В. Воспаление. Тбилиси: изд-во АН ГССР, 1959. с.159
Воронцова М. А. Регенерация органов у животных. М.: Сов. наука, 1949. с.272
Высокович В. К. Патологическая анатомия. Киев: Изд. студ.-медиков1898. с.164
Меерсон Ф. 3., Пшенникова М. Г.. Барбараш Н. А. и др. Физиология адаптационных процессов. М.: Наука, 1986. с.640
Галанкин В. Н. Об особенностях взаимодействия системы полиморфно-ядерных лейкоцитов с бактериальными агентами// Арх. пат. 1984. № 11. С. 80-86.
Галанкин В. Н., Боцманов К. В. О путях заживления ран, нанесенных углекислотным лазером // Арх. пат. 1984. № 9. С. 48-56.
Г аршин В. Г. О здоровом и больном человеке. Элементарные основы нормальной и патологической физиологии.  [Л.]: Красная газета, 1929. с.103
Г аршин В. Г. Воспалительные разрастания эпителия, их биологическое значение и отношение к проблеме рака. М.-Л.: Медгиз, 1939. с.132
Гелъфанд В. Б. Социально-медицинские аспекты алкоголизма. М., 1976. с.47
Гелъфанд В. Б., Булгаков Г. А. Изменения нервной системы у больных с демпинг-синдромом// Клин. мед. 1979. № 9. С. 83-87.
Герцен А. // Былое и думы. Л.: ОГИЗ, 1946. С. 217. С. 547.
Герцен А. И. Дилетантизм в науке//Собр. соч. М., 1955. Т. 2. С. 48.
Головин Д. И. Очерки сравнительной патологии воспаления. Кишинев; Картя молдовеняска, 1961. с.46.
Головин Д. И. О биологических основах патологической морфологии// Арх. пат. 1970. № 1. С. 1-28.
Головин Д. И. О некоторых спорных вопросах, затронутых в статье «О биологических основах патологической морфологии»// Арх. пат. 1972. № И. — С. 59-62. От редкол. Там же. С. 62-66.
Грузенберг С. О. Гений и творчество. Л., 1924. с.246
Гундаров И. А. Диалектика отношений анализа и синтеза в познании// Философские науки. 1982. № 2. с.153-155.
Гурвич А. М. Методологические вопросы нозологии постреанимационной болезни// Пат. физиол.  1986. № 6. с. 3-7.
Давыдовский  И. В. Проблемы современной нозологин// Вестн. сов. мед. 1927. № 4. С. 206-214.  № 6. С. 350-354. № 7. С. 423-427.
Давыдовский И. В. Очерки по теории инфекции// Клин. мед. 1927. № 7. с.407- 415. № 8, с. 463-473.
Давыдовский И. В. Воспаление// Б.М.Э. I изд. 1928. Т. 5. с. 626, с. 641.
Давыдовский И. В. О практической ценности гистологического анализа биопсированного материала// Клин. мед. 1928. № 14. С. 791-797.
Давыдовский И. В. Врачебные ошибки// Сов. мед. 1941. № 3. С. 3-10.
Давыдовский И. В. Вопросы локализации и органопатологии в свете учения Сеченова -Павлова -Введенского. М.: Медгиз, 1954. с.135
Давыдовский И. В. Вопросы локализации и органопатологии в свете учения Сеченова — Павлова — Введенского// Клин. мед. 1954. № 5. С. 9-34.
Давыдовский И. В. Учение об инфекции. М.: Медгиз, 1956. с. 108 .
Давыдовский И. В. Н. И. Пирогов как патолог// Пироговские чтения. 1954. М., 1956. С. 31.
Давыдовский И. В. К 100-летию целлюлярной патологии Р. Вирхова// Арх. пат. 1956. № 5. С. 3—49.
Давыдовский И. В. Введение в органопатологию// Патологическая анатомия и патогенез болезней человека. М., 1958. Т. 2. С. 3-22.
Давыдовский И. В. Общая патология человека. М.: Медгиз, 1961. с.503
Давыдовский И. // Проблема причинности в медицине (Этиология). М., 1962. С. 28. С. 122. С. 127.
Давыдовский И. В. Приспособительные процессы в патологии (медико-биологический аспект проблемы)// Вести. АМН СССР 1962. № 4. С. 27.
Давыдовский И. В. Геронтология. М.: Медицина, 1966. 300 с. Давыдовский И. В. Методологические основы патологии// Вопр. философии. 1968. № 5. С. 84-94, с. 14. с.32, с. 232.
Давыдовский И. В. Философские основы патологии// Арх. пат. 1969. № 6. с. 3-9.
Давыдовский И. В. Главы из неоконченной монографии, посвященной проблеме артериосклероза//Материалы науч.-методич. конф. II МОЛГМИМ., 1972. С. 22-99.
Данилова К. М. О сущности экспериментального адреналинового миокардита// Арх. пат. 1961. № 11. С. 11-18.
Движков П. П. Материалы к патологической анатомии и патологии раневого сепсиса// Хирургия. 1944. № 8. С. 12-22.
Дрозд Т. Н. Нарушения обмена эндогенных пигментов// Итоги науки и техники. Серия Патологическая анатомия. Морфология дистрофических процессов. М., 1980. Т. 2. С. 103-131.
Дядъковский И. Е. Сочинения. Вопросы общей патологии. М.: Медгиз, 1954. с.392
Ерохин В. Этиология и патогенез// Мед. газета. 1977. № 37.
Жирное В. Д. Проблемы предмета медицины. М.: Медицина, 1978. с.239
Завадовский Б. М. Предисловие// Ж. Лёб. Организм как целое с физико-химической точки зрения. М.-Л. 1926. С. XXV-XXVIII.
Засухина Г. Д. Природа некоторых «молекулярных» болезней человека// Арх. пат. 1976. № 12. С. 69-75.
Земскова 3. С., Дорожкова И. Р. Скрыто протекающая туберкулезная инфекция. М.: Медицина, 1984. с.222
Зилъбер Л. А. И. И. Мечников и учение об иммунитете// Научное наследство. М. Л., 1948. Т. 1. С. 482-519.
Ивановская Т. Е., Леонова Л. В. Тезаурисмозы// Итоги науки и техники. Серия Патологическая анатомия. Морфология дистрофических процессов. М., 1980. т. 2. с. 4-39.
Исследования обратимости острых и хронических изменений внутренних органов// Под ред. А. А. Вишневского, Д. С. Саркисова. М.. 1962-1963. Вып. 1. 199 с. Вып. 2. с.299
Калитеевский П. Ф., Докторова А. В., Дурново А. А. Попытка этиологической классификации ятрогений// Клин. мед. 1979. № 7. С. 101-107.
Капица П. Л. Эксперимент, теория, практика. М.: Наука, 1982.с. 496
Карпинская Р. С. О структуре и функции живого на молекулярном уровне. Вопр. философии. 1963. № 8. С. 104-112.
Карпов В. Витализм и задачи научной биологии в вопросе о жизни//Вопр. философии и психологии. 1909. Кн. 98. С. 341-393. Кн. 99. С. 523-574.
Карпов В. Натурфилософия Аристотеля и ее значение в настоящее время// Вопр. философии и психологии. 1911. Кн. 109. С. 517-597.
Катосова Л. К., Катосова Р. К. Цитохимическое изучение энзиматической активности нейтрофилов и лимфоцитов крови при экспериментальном инфекционно-воспалительном процессе у морских свинок// Журн. микробиол. 1974. № 7. С. 86-92.
Кербиков О. В. О многопричинности (полиэтиологии) в медицине// Вестн. АМН СССР. 1964. № 1. С. 9-13.
Клеточное   обновление// Под ред. Л. Д. Лиознера. Л.: Медицина, 1966. с.270.
Кольцов Н. К. Организация клетки. Сборник экспериментальных исследований, статей и речей 1903—1935 гг. М.-Л.: Биомедгиз, 1936. с.651
Кончаловский М. П. О периодичности в течении болезней// Тер. арх. 1935. Вып. 1. С. 3-10.
Кончаловский  М. // Клинические лекции. М. Л., 1937. Вып. 3-4. С. 31.
Коржинский С. Что такое жизнь? Томск. 1888. с.48 .
Коштоянц X. С. Памяти И. П. Павлова/ /Вестн. АМН СССР. 1936. JV 3. С. 43-58.
Краевский Н. А. К учению о предопухолевом (предраковом) периоде// Арх. пат. 1974. № 9. С. 3-10.
Краевский Н. А., Смолъянников А. В., Франк Г. А. Дисплазия и рак// Арх. пат. 1986. № 4. С. 318.
Крыжановский Г. Н. Детерминантные структуры в патологии нервной системы. М.: Медицина, 1980. с.360.
Кузин М. И,, Костюченок Б. М., Светухин А. М. Клинические аспекты хирургического сепсиса//Клин. мед. 1979. № 11. С. 3-11. № 12. С. 3-11.
Кузин М. И., Костюченок Б. М., Карлов В. А. и др. Раны и раневая инфекция. М.: Медицина, 1981. с.687
Кулеша Г. С. Курс патологической анатомии. М. Л.: Гос. мед. изд., 1930-1931. 41. С. 362, 42 С. 584.
Куприянов В. В. О взаимоотношении формы и функции// Философские вопросы медицины. М., 1962. С. 101-115.
Ланг Г. Ф. //Учебник внутренних болезней. М. Л., 1938. Т. 1. С. 10-11.
Лапшин И. И. Философия изобретения и изобретение в философии. Наука и школа, 1922. Т. 1. 194 с. Т. 2. с.228
Лебедев К. Общая антропопатология. М., 1835. 372 с.
Лебедев С. П. Жировая дистрофия// Итоги науки и техники. Серия Патологическая анатомия. Морфология дистрофических процессов. М., 1980. Т. 2. С. 70-103.
Левит С. Г. Патология// Б. М. Э. Изд. 1932. Т. 24. С. 134-135.
Линдеман В. К. Учебник общей патологии. Киев: Розов, 1910. Т. I. 403 с. Т. 2. с.566 .
Лиознер Л. Д. О различных способах регенерации// 0нтогенез.1972. № 1. С. 3-9.
Лобачевский Н. И. О началах геометрии/Щит, по С. П. Капица. Жизнь науки. М., 1973. С. 456.
Лукьянов С. М. Основания общей патологии клетки. Варшава, 1890. С. 55.
Лукьянов С. М. О межклеточных веществах// Тр. V съезда русских врачей в память Н. И. Пирогова. СПБ, 1894. С. 51-77.
Лукьянов С. М. // Пять вступительных лекций к курсам общей патологии. Варшава, 1895. С. 80, с. 86.
Лукьянов С. М. II Речи и очерки. СПБ, 1899. С. 31. С. 62-65.
Лукьянов С. М. С телом или без тела?// Биология и патология. Л., 1928, с. 1-9.
Лункевич В. В. Одна из мировых загадок. Жизнь и клетка. СПБ; В. Яковенко, 1914. с.256
Лурия Р. А. Теория и практика функциональной патологии в клинике// Г. Бергман. Функциональная патология. М., 1936. С. 399.
Мамзин А. С. О форме и содержании в живой природе. Л.: Наука. 1968. с.208.
Материалы к научной конференции по проблеме регенерации патологически измененных органов и обратимости патологических изменений/Под ред. Б. П. Солопаева. Горький: Горьк. гос. мед. ин-т, 1967. с.416 .
Маяковский В. В. Как делать стихи?// Собр. соч. М., 1951. Т. 6. С. 480.
Меерсон Ф. 3. Диалектическое единство функции и структуры// Вопр. философии 1964. № И. с. 65-72.
Меерсон Ф. 3. Гиперфункция, гипертрофия, недостаточность сердца. М.: Медицина, 1968. с.388 .
Мечников И. И. Страницы воспоминаний. М.: Изд-во АН СССР. 1946. 278 с.
Мечников И. И. Невосприимчивость в инфекционных болезнях. М.: Мед-гиз, 1947. с.698
Мечников И. И. Современное состояние вопроса об иммунитете и инфекционных болезнях// Научное наследство. М.-Л., Т. 1. С. 520.
Мечников И. И. Речь нобелевского лауреата// Научное наследство. М.-Л., 1948. Т. 1. С. 536.
Мечников И. И. Этюды оптимизма. М.: Наука, 1966. с.289
Митник А. А. К вопросу о диагностике гипертонии у больных с гипотонией// Актуальные проблемы сердечно-сосудистых заболеваний. М., 1977. С. 72-75.
Морозов И. А., Аруин Л. И., Нежданова Г. А. Ультраструктура обкладочных клеток слизистой желудка при язвенной болезни с гиперацидным синдромом// Арх. пат. 1977. № 3. с.16.
Мясников А. Л. Нервизм в кардиологии// Высшая нервная деятельность и клиника. М., 1967. С. 99-102.
Неговский В. А., Гурвич А. М., Золотокрылина Е. С. Постреанимационная болезнь. М., Медицина, 1979. с.383
.Неговский В. А. Очерки по реаниматологии. М.: Медицина. 1986. с.254
.Некрасов А. В. Борьба за дарвинизм. М.-Л.: ГИЗ, 1926. 183 с.
Никифоров М. Н. Основы патологической анатомии. М.: Карцев, 1913.с. 917 .
Новое в учении о регенерации// Под ред. Л. Д. Познера. М.: Медицина. 1977. с.357
Огнев И. Ф. Речи Э. Дю-Буа-Решюна и его научное мировоззрение. М., 1899 с. 31
Павлов Ш.// Павловские среды. М.-Л., 1949. Т. 2. С. 290. С. 600.
Павлов И. П. Лабораторные наблюдения над патологическими рефлексами//  Полн. собр. соч. М.-Л., 1951. Т. 1. С. 556.
Павлов И. П. Современное объединение главнейших сторон медицины// Полн. собр. соч. М.-Л., 1951. Т. 2, кн. 2. С. 262, с. 276, с. 279.
Павлов И. П. Лекции по физиологии// Полн. собр. соч. М.-Л., 1952. Т. 5. С. 87.
Павлов И. П. Статьи по различным вопросам физиологии// Полн. собр. соч. М.-Л., 1952. Т. 6. С. 59.
Павлов И. П. Памяти Р. Гейденгайна// Полн. собр. соч. М.-Л., 1952. Т. 6. С. 462.
Павлов И. П. // Неопубликованные и малоизвестные материалы И. П. Павлова. Л., 1975. С. 17, с. 20.
Пале ев Н. Р., Захаров В. Н. Симптоматические гипертонии, их происхождение и систематизация// Кардиология. 1975. № 10. С. 154-158.
Лалъцын А. А. Новые данные о функциональной морфологии полиморфно-ядерного лейкоцита// Актуальные вопросы хирургии. М., 1985. С. 161- 166.
Панов А. Г., Ремезов П. И. К вопросу о выздоровлении при вирусных инфекциях// Исследования обратимости острых и хронических изменений органов. М., 1963. Вып. 2. С. 260-270.
Лашутин В. В. Лекции общей патологии. Патология тканей. Казань, 1878. 4.1. с.427
Пашутин В. В. Курс общей и экспериментальной патологии. СПБ., 1885. Т. 1. с.581
Пермяков Н. К. Замечания по поводу статьи Д. И. Головина «О биологических основах патологической морфологии».// Арх. пат. 1971. № 4. С. 61-64.
Пермяков Н. К., Подольский А. Е.. Титова Г. П. Ультраструктурный анализ секреторного цикла поджелудочной железы. М.: Медицина, 1973. с. 312
Пермяков Н. К., Пафомов Г. А., Потемкина С. А. Значение некоторых биохимических показателей трупной крови в патологоанатомической диагностике// Арх. пат. 1973. № 2. С. 43-48.
Пермяков Н. К., Зимина Л. Н. Острая почечная недостаточность. М.: Медицина, 1982. с.240
Пермяков Н. К. Патология реанимации и интенсивной терапии. М.: Медицина, 1985. с.288
Петленко В. П. Физиологический идеализм и некоторые философские вопросы теоретической медицины. М.: Медгиз, 1960. с.287
Петров И. Р. Этиология// БМЭ, 2 изд., 1964. Т. 35. С. 858.
Пигеревский В. Е. Зернистые лейкоциты и их свойства. М.:  Медицина, 1979. с.127
Пирогов Н. И. Труды по патологической анатомии и клинической хирургии// Собр. соч. М., 1960. Т. 4. С. 301-302.
пирогов Н. И. Начало общей военно-полевой хирургии// Полн. собр. соч. М., 1961. Т. VI. С. 30.
Плетнев Д. Д. Проблема висцероневрозов/ /Клин. мед. 1931. № 7-8. с. 337-344.
Плетнев Д. Д. Очерк по истории медицинских идей//  Клин. мед. 1934. № 11-12. С. 1521-1549.
Подвысоцкий В. В. О разъедании омертвевших участков печеночной ткани гигантскими клетками гепатофагами// Врач. 1889. № 3. С. 1-12.
Подвысоцкий В. В. Основы общей и экспериментальной патологии. СПБ. Риккер, 1905. с.922
Пожарисский И.  Ф. Регенерация и гипертрофия. Одесса,  1910. с.31  .
Пожарисский И. Ф. Основы патологической анатомии. М.-Пг.: Гос. изд.1923. Вып. 2. с.519
Покровский М. М. Начала патологии. Томск, 1916. с.738.
Полунин А. И. Введение в патологию// Моск. врач. журн. 1852. Кн. 1- 2. С. 11-35.
Полунин А. И. О некоторых современных вопросах науки о жизни больного человека// Моск. врач. журн. 1856. Кн. 3-4. С. 183-194
Поляков Г. И. Проблема происхождения рефлекторных механизмов мозга. М.: Медицина, 1964. с.443
Попов А. П. Основные положения танатологии// Клин. мед. 1931. № 1. с. 13-16.
Постное Ю. В. О мембранной концепции первичной артериальной гипертензии// Кардиология. 1985. № 10. С. 63-71.
Рапопорт Я. Л. Аутоагрессия в клинической патологии человека// Арх. пат. 1974. № 6. с.1320.
Регенерация органов у млекопитающих/Под ред. Л. Д. Лиознера. М.: Мед-гиз, 1960. 392 с.
Россолимо Г. И. Курс нервных болезней. М.-Л.: Гос. изд., 1927. с.180
Руднев М. М.// Цит. по С. С. Вайлю.  Идейные основы и пути развития отечественной патологической анатомии. Л., 1951. С. 5.
Рудницкий Н. М. Заметки о методах клинического мышления// Клин. мед.1931. № 14. с. 582-587.
Савич А. В.. Жестянников В. Д., Семенова Е. Г. и др. Радиационное поражение и восстановление структур и функций макро-молекул. М.: Медицина, 1977. с.280
Салтыков-Щедрин М. Е. Господа ташкентцы// Собр. соч. М., 1951. т. 5. с. 15.
Саркисов Д. С., Ремезов П. И. Воспроизведение болезней человека в эксперименте. М.: Ин-т хир. им. А. В. Вишневского, 1960. с.780
Саркисов Д. С. О формах регенераторной реакции// Экспер. хир. 1962. № 2. с. 3-8.
Саркисов Д. С., Втюрин Б. В. О регенерации в свете данных электронной микроскопии// Экспер. хир. 1964. № 5. С. 313.
Саркисов Д. С., Рубецкой Л. С. Пути восстановления цирротически измененной печени. М.: Медицина, 1965. с.140
Саркисов Д. С., Втюрин Б. В. Электронная микроскопия деструктивных и регенераторных внутриклеточных процессов. М.: Медицина, 1967. с.224
Саркисов Д. С. О причинах декомпенсации гипертрофированного сердца// Кровообращение. 1968. № 1. С. 12-20.
Саркисов Д. С., Втюрин Б. В. Электронно-микроскопический анализ повышения выносливости сердца. М.: Медицина, 1969. с.182
Саркисов Д. С., Дарбинян Т. М., Крымский Л. Д., Черняховский Ф. Р. Послеоперационные легочные осложнения. М.: Медицина, 1969. с.192
Саркисов Д. С. Регенерация и ее клиническое значение. М.: Медицина, 1970. с.283
Саркисов Д. С. О формах внутриклеточной регенерации //Арх. пат. 1970. № 1. с.40-45.
Саркисов Д. С., Палъцын А. А.. Втюрин В. В. Приспособительная перестройка биоритмов. М.: Медицина, 1975. с.184
Саркисов Д. С. Очерки по структурным основам гомеостаза. М.: Медицина, 1977. с.352
Саркисов Д. С. Медицинские дисциплины в становлении и развитии общей патологии // Клин. мед. 1979. № 7. С. 3-10.
Саркисов Д. С., Палъцын А. А., Втюрин Б. В. Электронно-микроскопическая радпоавтография клетки. М.: Медицина, 1980. с. 264
Саркисов Д. С., Дж. Б. Морганъи (к 300-летию со дня рождения)// Клин, мед. 1983. № 1. С. 110-114.
Саркисов Д. С., Гелъфанд В. Б., Туманов В. П. Проблемы ранней диагностики болезней человека// Клин. мед. 1983. № 7. С. 6-14.
Саркисов Д. С. О сущности так называемых бессимптомных периодов болезни// Арх. пат. 1984. № 4. С. 311.
Саркисов С. А. Структурные основы деятельности мозга. М.: Медицина, с.295
Серебровский А.’С. Генетика// БМЭ, 1-е изд. 1929. Т. 6. С. 596-607.
Серов В. В., Пауков В. С. Ультраструктурная патология. М.: Медицина, 1975. с.430
Серов В. В., Тихонова Г. Н. Амплоидоз// Итоги науки и техники. Серия Патологическая анатомия. Морфология дистрофических процессов. М., 1980. Т. 2. С. 39-70.
Серов В. В., Шехтер А. Б. Соединительная ткань. М.: Медицина, 1981, с. 312.
Серов В. В. Воспаление, иммунитет, гиперчувствительность// Арх. пат. 1983. № И. с. 3-14.
Сеченов И. М.//Материалы для будущей физиологии алкогольного опьянения: Дис.  СПБ, 1860. С. 2.
Сеченов И. М. Автобиографические записки И. М. Сеченова. М.: Изд-во АН СССР. 1945. с.176.
Сеченов И. М. Физиология нервной системы. М.: Медгиз. 1952. Вып. 1. с.580
Сиротинин Н. Н. Воспаление//Руководство по патологической физиологии/ Под ред. А. А. Богомольца. Киев, 1940. С. 307-549.
Слетов П. В., Слетова В. А. Д. И. Менделеев. М., 1933. с.184
Смолъянников А. В., Наддачина Т. А. К морфогенезу атипичного инфаркта миокарда// Арх. пат. 1977. № 7. с. 11-21.
Смолъянников А. В. Современная клиника и проблема «второй болезни»//Арх. пат. 1979. № 7. с. 20-25.
Смолъянников А. В. К дискуссии о природе «второй болезни»//Арх. пат.  1986. № 4. С. 82-83.
Соболев Л. В. К морфологии поджелудочной железы при перевязке ее протока. При диабете и некоторых других условиях: Дис. СПБ, 1901. с.177
Солопаев Б. П. Регенерация нормальной и патологически измененной печени. Горький: Волго-Вят. кн. изд., 1980 с. 239
Снякин П. Г. Диалектическое единство формы и функции в физиологии// Вести. АМН СССР. 1965. № 1. С. 54-58.
Спасский М. О современном направлении физических исследований и о значении законов природы//Моск. врач. журн. 1856. Кн.: 3-4. С. 173-182. Сперанский А. Д. Элементы построения теории медицины. М.-Л.: ВИЭМ, 1935. 344 с.
Сперанский А. Д. Об эксперименте и экспериментаторе// Избр. труды. М., 1955. С. 582.
Степпуп О. А. О «физиологическом медикаменте»//Клин. мед. 1938. № 3-4 с. 119-122.
Струков А. И. Патологическая анатомия. 2-е изд. М.: Медицина, 1971.с. 600
Струков А. П., Соловьева И. П. Морфология туберкулеза в современных условиях. М.: Медицина, 1976, с.258
Струков А. Я.//’Будущее науки. М., 1978. С. 234-253.
Струков А. И., Серов В. В. Патологическая анатомия. М.: Медицина, 1979 с.528
Струков А. И. Новые аспекты учения о воспалении. (Иммунное воспаление)// Арх. пат. 1981. № 1. с. 3-12.
Струков А. И. Воспаление//Общая патология человека. М., 1982. С. 271-328.
Струков А. И., Серов В. В., Саркисов Д. С. Общая патология человека: Руководство. М.: Медицина, ,1982. с. 656.
Струков А. И., Серов В. В. Патологическая анатомия. 2-е изд. М.: Медицина, 1965. с. 456
Студитский А. Н. Основы биологической теории регенерации// Тр. ин-та морфологии им. А. Н. Северцова. М., 1954. Вып. И. С. 7-39.
Студитский А. Н. Основы биологической теории регенерации// Изд. АН СССР. Серия биол. 1962. № 6. С. 6-36.
Студитский А. Н. Спорные вопросы современного учения о регенерации// Журн. общ. биол. 1963. Т. 24, № 4. С. 241-260.
Талъянцев А. И. Повторительный курс общей патологии. М., 1911.с.782
Тимирязев К. А. Некоторые основные задачи современного естествознания. М., 1895. 4.1. с. 286
Тимирязев К. А. Насущные задачи современного естествознания. М.-Пг. Книга, 1923. с.234
Токин Б. П. Регенерация и соматический эмбриогенез. Л.: ЛГУ, 1959. с. 268.
Токин Б. П. Общая эмбриология. — М.: Высшая школа, 1970. с. 507.
Толстой Л. Н. Собр. соч. Т. 22. Дневники. М., 1985. С. 69.
Труды Научной конференции по проблеме регенерации и трансплантации органов и тканей/Под ред. Б. П. Солопаева. Горький: Волго-Вят. кн. изд., 1965. с.  319
Туманов В. П. Патология синапсов центральной нервной системы//Арх. пат. 1984. № 9. С. 32-39.
Условия регенерации органов у млекопитающих// Под ред. Л. Д. Лиознера. М.: Медицина, 1972. 328 с.
Фаминцын А. Современное естествознание и психология. СПБ, 1898. с. 216
Федоров С. П. Хирургия на распутье. М.: Наркомздрав РСФСР. 1927. с.32
Флеккелъ И. М. Язвенная болезнь и гастрит в их взаимоотношении//Клин. мед. 1933. Т. И, № 7-8. с.338-352.
Хволъсон О. Д. Гегель, Геккель, Коссут и двенадцатая заповедь. СПБ, 1911.с. 138
Хмельницкий О. К., Бреслер В. М. Принцип структурности в оценке общепатологических процессов на клеточном уровне// Арх. пат. 1971. № 8. с. 61-66.
Хмельницкий О. К.. Петленко В. П. К вопросу о диалектике структурно-функциональных отношений в теории патологии// Арх. пат. 1972. № 4. с. 3-9.
Хмельницкий О. К., Петленко В. П. Проблема причинности при построении патолого-анатомического диагноза. Тр. Ленингр. науч. об-ва патологоанатомов. Л., 1973. Вып. 14. с. 297-310.
Хмельницкий О. К. Микотический сепсис// Арх. пат. 1982. № 3. с. 34- 40.
Хохлова А. С. Что я помню и знаю о Сергее Петровиче Боткине. Клин. мед. 1977. № 11. с. 139-141.
Хрущов Г. К. Лейкоцитарные факторы в восстановительных процессах в тканях: Акт. речь. М.: II Моск. гос. мед. ин-т, 1958. с. 32
Целлариус Ю. Г. Некоторые биологические аспекты учения о тканевых и клеточных дистрофиях// Арх. пат. 1971. № 5. с. 74-77.
Цинзерлинг А. В. К патологической анатомии и патогенезу послеоперационных пневмоний// Вестн. хир. 1955. № 9. с. 54-61.
Цинзерлинг В. Д., Цинзерлинг А. В. Патологическая анатомия острых пневмоний разной этиологии. Л.: Медгиз, 1963. с. 175
Цинзерлинг А. В. Острые респираторные инфекции. Л.: Медицина, 1970.с. 221
Чернух А. М. Воспаление.  М.: Медицина, 1979. с.  448
Чернышевский Н. Г.// Полн. собр. соч. Т. 4. Статьи и рецензии. М., 1948.с. 702.
Чехов А. П. Записные книжки//Собр. соч. М., 1963. Т. 10. с. 517.
Шаталов В. Н. Компенсаторно-приспособительные процессы в желудке после тотальной резекции патологически измененной поджелудочной железы// Биол. журн. Армении. 1979. № 8. с. 54-58.
Шевелев А. С. Противоречия иммунологии. М.:  Медицина,  1978. с. 256
Шепуто  Л. Л. Вопросы диалектического материализма и медицины. М., 1961. с.155
Шмидт Е. В. Новое в диагностике и лечении сосудистых заболеваний мозга. Клин. мед. 1980. № 8. с. 7-14.
Шор Г. В. О смерти человека. (Введение в танатологии). Л.: Кубуч.  1925.с. 272
Штерн Р. Д. О состоянии патологической анатомии в капиталистических странах Европы и США// Арх. пат. 1978. № 11. с. 80-89.
Шубин Т. Г., Нагоев Б. С. Щелочная фосфатаза лейкоцитов в норме и патологии. М.: Медицина, 1980. с.224
Шулъцев Г. П. Некоторые принципиальные вопросы теории и практики клинической медицины// Клин. мед. 1974. № 4. с. 143-147.
Энгелъмейер П. К. Творческая личность и среда в области технических изобретений. СПБ, 1911. с.115
Ярошевский М. Г., Чеснокова С. А. Уолтер Кеннон. М.: Наука, 1976. с. 376
Bergeron M., Droz В.  Protein renewal in mitochondria// Ultrastr.  Res. 
1969. Vol. 26. N. 1-2. P. 17-30. {Bergmann G.) Бергман Г. Функциональная патология: Пер. с нем. М.-Л.: Биомедгиз, 1963. с.400
(Bernard С.) Бернар К. Введение к изучению опытной медицины: Пер. с франц. СПБ: Вольф, 1866. с. 32, с. 80. с. 147. с. 186.
(Bernard С.) Бернар К. Курс общей физиологии. Жизненные явления, общие животным и растениям. Пер. с франц. СПБ: Билибин, 1878 с. 26, с. 42, с.109.
(Brown-Seqnard Ch.) Броун-Секар Ш.// Цит. по А. Вейль. Внутренняя секреция. М.-Л., 1925. с. 14. (Bunge G.) Бунге Г. Идеализм и механизм// Сущность жизни. СПБ, 1903. с. 159-174.
(Buchli О.) Бючли О. Биомеханизм и витализм// Сущность жизни. СПБ, 1903. 175-214. (Cajal S. R.) Кахалъ С. Р. Автобиография (воспоминания о моей жизни): Пер. с англ. М.: Медицина, 1985. с. 272
(Callahan J. W., Lowden J. A. (ed.)) Каллахан Дж. В., Лоуден Дж. А. Лнзосомы и лизосомные болезни накопления:  Пер. с англ. М.:  Медицина, 1984. с. 447
{Celsus А.) Целъс А. О медицине: Пер. с англ. М.: Медгиз, 1959. с. 499
 {Charcot J.) Шарко Ж. Лекции о болезнях печени, желчных путей и почек. Пер. с франц. СПБ, 1879. с.383
(Cohnheim J.) Конгейм Ю. Общая патология: Пер. с нем. СПБ, 1881. с. 90
 (Collier J.  L.)  Коллиер Дж. Л.  Становление джаза. М.,  Радуга,  1984. с.390 
(Darwin Ch.) Дарвин Ч. Воспоминания о развитии моего ума и характера (Автобиография). Пер. с англ. М.: АН СССР, 1957. с. 252 
(Douglas S. D., Quie P. G.) Дуглас С. Д., Куй П. Г. Исследование фагоцитоза в клинической практике: Пер. с англ. М.: Медицина, 1983. с.108 
(Driesch H.) Дриш Г. Витализм. Его история и система: Пер. с англ. М.: Наука, 1915. 278 с.
(Du-Bois-Reymond E.) Дю-Буа-Реймон Э. О границах познания природы. Семь мировых загадок: Пер. с франц. М.: 1901. с. 64
Dunham P., Babiarz P., Israel A. et al. Membrane fusion: studies with calcium-sensitive dye, arsenazo III, in liposomes// Proc. nat. Acad. Sci. USA, 1977, Vol. 74. р. 1580-1584.
(Fiescher В.) Фишер Б. Витализм и патология: Пер. с нем. М.. изд. Мосздравотдела, 1926. с. 132 
Florey H., Grant L. Leucocyte migration from small blood vessels stimulated with   ultraviolet  light:   an   electron-microscope   study// J.   Path.   Bact   1961. Vol. 82. P. 13-38.
(Forster А.) Форстер А. Патологическая анатомия: Пер. с нем. СПБ, I860.с.306 (Frey G.) Фрей Г. Микроскоп и микроскопическая техника: Пер. с нем. СПБ, 1865. С. 1.
(Galenus  С.)  Гален К.  О  назначении частей человеческого  тела:  Пер.  с древнегреч. М.: Медицина, 1971. с.553
Гегель Г. // Сочинения. Наука логики. М.: 1937. Т. 5. с. 99. с. 216 с. 680.
(Goethe W.) Гете В. //Цит. по М. Шагинян. Человек и время. М., 1980. С. 31. (Gop D.) Гоп Д. Основания патологической анатомии: Пер. с нем. СПБ.1837. с. 416 
Goss R. J. Hypertrophy versus hyperplasia// Science. 1966. Vol. 153. N 3744.  P. 1615-1620.
Goss R. J. Principles of regeneration. New York,    London: Acad. Press, 1969. р. 288
(Gregory N.) Грегори Н. Всеобщая физиология и всеобщая патология: Пер. с англ. СПБ, 1809. с.516.
Gross N., Getz G., Rabinowitz M. Apparent turnover of mitochondrial DNA// J. biol. Chem. 1969. Vol. 244, N 6. P. 1552-1562.
(Haeckel E.) Геккелъ Э. Клеточные души и душевные клетки: Пер. с нем  Киев, 1880. с. 44
(Haeckel E.) Геккелъ Э. Мировые загадки: Пер. с нем. М., 1902. с.347 
(Haeckel Е.) Геккелъ Э. Монизм как связь между религией и наукой. Лейпциг, СПБ: Мысль, 1907. с. 67 
(Haeckel E.) Геккелъ Э. Лекции по естествознанию и философии: Пер. С нем. СПБ, 1913. с. 96 
(Hartman F. К.) Гартман Ф. К. Общая патология: Пер. с нем. СПБ, 1825. с.650 (Hertwig О.) Гертвиг О. Клетка и ткани:    Пер. с нем. СПБ:    Риккер. 1894. с. 311-312.
(Heser H.) Гезер Г. Основы истории медицины: Пер. с нем. Казань: Ильяшенко, 1890. с. 488.
(Hippokrates) Гиппократ. Избранные книги. Пер. с греч. М.: Биомедгиз.1936. с.736 
Hitzig W. H. Normal and defective phagocytosis. Theory, Clinical aspects
and laboratory diagnosis//Triangle. 1973. Vol. 12, N 2. P. 57-67.
(Horst А.) Хорог А. Молекулярные основы   патогенеза болезней: Пер. с пол. М.: Медицина, 1982. с.454
(Kammerer P.) Каммерер П.  Смерть и бессмертие:  Пер. с нем. М. Л.: ГИЗ, 1925. с. 116 
Klebanoff S. J., Clark R. A. The neutrophil: function and clinical disorders.
Amsterdam: North-Holland, 1978. 810 p. 332
(Krogh А.) Крог А. Анатомия и физиология капилляров: Пер. с нем. М.: Мосздравотдел, 1927. с. 184
(Lamarck J.) Ламарк Ж. Философия зоологии: Пер. с франц. М., 1911. с.314
(Leriche R.) Лериш Р. Основы физиологической хирургии: Пер. с франц. Л.: Медгиз, 1961. с. 292
(Loeb J.) Лёб Ж. Организм как целое, с физико-химической точки зрения. Пер. с англ. М.: ГИЗ, 1926. с. 148
Lubarsch О. P. Ueber Entziindungsbegriff und Entzundungstheorien// Munch, med. Wschr. 1922. Bd 69. S. 893.
(Masters D.) Мастере Д. Победа над болезнями: Пер. с англ. М.-Л.: ГИЗ. 1927. с.284
Meakins I. L., McLean A. P. H., Kelly R. Delayed hypersensitivity and neutrophil chemotaxis: effect of trauma// J. Trauma. 1978. Vol. 18. P. 240.
(Menier L.) Менъе Л. История медицины: Пер. с франц. М.: ГИЗ, 1926. с. 322
(Menkin V.) Менкин В. Динамика воспаления: Пер. с англ. М.: Медгиз. 1948. с.100
Моруа А. Жизнь Александра Флеминга. Пер. с франц. М.: Изд. иностр. лит. 1961. с.306
(Ostwald W.) Оствалъд В. Очерк натур-философии: Пер. с нем. СПБ, 1909.с.168
Parsons P., Simpson M. Biosytesis of DNA by isolated mitochondris// Science. 1967. Vol. 155, N 3758. P. 91-93.
(Policard А.) Поликар А. Воспалительные реакции и их динамика. Биология, патология и фармакодинамика: Пер. с франц. Новосибирск: Наука, 1969. с. 232
Pollavini E., De Lalla A. Discordance between liver histology and function tests-after fullimant hepatitis// Panminerva med. (Torino). 1979. Vol. 21, N 1. P. 5-6.
(Priestley D.) Пристли Д. Избранные сочинения. М.: Соцэгиз, 1934. с.320
Rees R. J. Chemotherapeutic trials and their assessmants/Lepr. Rev. 1975. Vol. 46, N 2. Suppl. P. 17-24.
Reinert J., Ursprung H. (ed.). Origin and continuity of cell organelles. Berlin, Heidelberg, New York, 1971. р.342
(Reinke I.) Рейнке И. Сущность жизни// Сущность жизни. СПБ, 1903. с.1-128.
(Ribbert H.) Рибберт Г. Учебник общей патологии и общей патологической анатомии: Пер. с нем. Киев: Изд. студ.медиков. 1905. с.521
(Rokitansky К.) Рокитанский К. Руководство к частной патологической анатомии: Пер. с нем. М., 1844. Ч. 2. с.912
(Rokitansky К.) Рокитанский К. Руководство к общей патологической анатомии. Пер. с нем. М., 1849. -Ч. I. С. 710
(Samuel S.) Самуэлъ С. Руководство к общей патологии в смысле патологической физиологии: Пер. с нем. СПБ, 1879. с. 996
Schade H. Physikalische Chemie in der inneren Medizin.  Dresden-Leipzig: Steinkopff, 1923. S. 605
(Schmaus H.) Шмаус Г. Основы патологической анатомии: Пер. с нем. Берлин: Мед. изд. Т-ва Врач, 1922-1923. Т. 1. c. 475 с. Т. 2. с.477
(Schrddinger E.) Шредингер Э. Что такое жизнь с точки зрения физика Пер. с англ. М.: Иностр. лит. 1947. c. 146
Selye H. The general adaptation syndrome// CHn. Endocrinol. 1946. Vol. 6, N 2. P. 117-224.
(Selye H.) Селъе Г. На уровне целого организма: Пер. с англ. М.: Наука, 1972. С. 106. c.. 120.
(Sos J., Gati Т., Csalay L., Desi I.) Шош И., Гати Т., Чалаи Л., Деши И. Патогенез болезней цивилизации. Будапешт: Изд-во. А. Н. Венгрии. 1976.c.154
(Stone I.) Стоун И. Происхождение: Роман-биогр. Ч. Дарвина: Пер. с англ. М.: Полит, лит., 1983. c. 478  ?pector W. G., Willoughby D. A. The pharmacology of inflammation. London:
Engl. Univ. Press, 1968. p.123
Stossel T. P. Phagocytosis (Second part.)//New Engl. J. Med. 1974. Vol. 290, N 14. P. 774-778.
 Stossel T. P. Phagocytosis. Clinical disorders of recognition and ingestion// Amer. J. Path. 1977. Vol. 88. P. 741-752.
(Stossel Т. Р.) Стоссел Т. П.Ц Механизмы иммунопатологии. M., 1984.  С. 306-324.
(Uhle P., Wagner E.) Уле П., Вагнер Э. Руководство к общей патологии. Пер. с нем. СПБ, 1874. c. 976
(Virchow R.) Вирхов P. Cellular Pathologie// Virch. Arch. 1855. Bd. 8.  S. 3-39. (Virchow R.) Вирхов Р. Патология, основанная на теории ячеек. Пер. с нем. М.: Моск. мед. газ., 1859. c. 472
(Virchow R.) Вирхов Р. Целлюлярная патология, как учение, о физиологической и патологической гистологии: Пер. с нем. СПБ, 1871. c.388
(Virchow R.) Вирхов Р. Морганьи и анатомическая мысль: Речь на междунар. конгр. в Риме. Пер. с нем. М., 1894. c.14
(Virchow R.) Вирхов Р. Жизнь и болезнь. Четыре речи, произнесенные в 1858-62 гг. М., 1906. c.88
(Weisman А.) Вейсман А. Лекции по эволюционной теории: Пер. с нем. М.: Сабашниковы, 1905. c. 505
Weissmann G. (ed.) Mediators of inflammation. New York, London; Plenum Press, 1974. p. 205
Weissmann G., Smolen J. E., Korchak H. M. Release of inflammatory mediators
form stimolated neutrophils//N. Engl. J. Med. 1980. Vol. 202, N 1. P. 27-34.
Wilkinson P. C. Chemotaxis and inflammation. Edinburg, London, Melbourne, New York: Churchill Livingstone, 1982.p. 249.
(Wilson E.) Вильсон Э. Краткий обзор успехов современной зоологии// Философия науки. Ч. 2: Биология. М.-Пг., 1923. С. 106-120.
(Wilson E.) Вильсон Э. Физическая основа жизни: Пер. с англ. Вологда, 1927. С. 33.  С. 37.
Wright D. G. The neutrophil as a secretory organ of host defence// Advances in
host defense mechanisms. New York, 1982. Vol. 1. P. 75-110.
Zweifach B. W. The Inflammatory process. New York, 1974. C. 1-3.
 
ARTICLES OF THE HISTORY OF THE GENERAL PATHOLOGY By D. S. Sarkisov
USSR Academy of Medical Sciences Moscow, «Meditsina», 1988, 336 p., il.
The articles: present the history of the development of the notions in the general pathology during the last 150-200 years. The author examines all stages of the teaching about so-called generopathological processes (dystrophia. inflammation, regeneration). The principal questions of the teaching about the disease are presented in the historical plan. Different points of view in the-etiology, patogenesis etc. are discussed in the articles. The history of the struggle between naturalists-materialists and vitalists, the evolution of the opinion in the question of the correlation between the structure and the function, about so-called functional diseases etc. took an important place in the book. The author tried to analyse some general regularities of the scientific work in the medicine and biology.
The book is intended for pathoanatomists, pathophysiologists, clinicians.
Contents: General pathology and medico-biological disciplines. Principal" stages of the history of the teaching about the dystrophia, inflammation and regeneration. Some questions of the teaching about diseases in their historical development. Period of the full-scale clinico-anatomical manifestations of the disease. Old and new in the polimics between materialists and vitalists. Some traits of the creative process in the biology and medicine.
 
ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение   
Глава   1. Общая патология   и   медико-биологические    дисциплины       
Глава   2. Основные этапы истории учения о дистрофии,    атрофии,
воспалении  и     регенерации   (Дистрофия     Атрофия    Воспаление (Д. С. Саркисов, В. Н. Галанкин)    
Регенерация     
Заключение    
Глава   3. Некоторые вопросы учения о болезни в их историческом
развитии       
Бессимптомный, доклинический, период развития болезни   
Период   развернутых   клинико-анатомических   проявлений   болезни Выздоровление, послеклинический бессимптомный период болезни     . 1Проблемы этиологии. Причины хронического рецидивирующего течения   болезней    
Общепатологические аспекты танатологии  
Формула «лечить не болезнь, а больного» в прошлом и настоящем.
Заключительные положения    
Глава   4. Старое и новое в полемике материалистов с виталистами    
Глава   5. Некоторые черты творческого процесса в биологии и медицине        
 
Монография
ДОНАТ СЕМЕНОВИЧ САРКИСОВ
ОЧЕРКИ ИСТОРИИ ОБЩЕЙ ПАТОЛОГИИ
Зав. редакцией Ю. В. Махотин
Научный редактор В. Б. Гелъфанд
Редактор издательства Т. Н. Ерегина
Оформление художника В. С. Сергеевой
Художественный редактор С. М. Лымина Технический редактор А. М. Миронова Корректор Н. П. Проходцева
ИВ № 5201
Сдано   в набор 18.11.87. Подписано к печати 17.02.88. Т-08822. Формат бумаги 60×90’/i6. Бумага тип. № 1. Гарнитура обыкнов. Печать высокая. Усл. печ. л. 21 Усл. кр.отт. 21,0. Уч.-изд. л. 23,91. Тираж 6100 экз. Заказ 1420. Цена 2 р. 70 к.
Ордена Трудового  Красного  Знамени  издательство   «Медицина» 101000,   Москва,   Петроверигский   пер.,   6/8
Московская  типография №   11   Союзполиграфпрома  при  Государственном  комитете
СССР по делам издательств,  полиграфии и книжной торговли,
Москва,   113105,   Нагатинская,   1

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*